— Ты считаешь, что поймала меня за горло, графиня? — произнес он.

Его голос звучал глухо, с той опасной вибрацией, от которой у Алены по коже пробежали мурашки. Это не был крик. Он никогда не орал. Каждое слово комтура падало, словно гиря на чашу весов трибунала.

— Я констатирую медицинский и юридический факт, — Алена не отвела взгляда, хотя мышцы шеи сводило судорогой. — Серебряные жилы де Вальер завязаны на кровный контур первой династии. Мой прадед вплавил свою душу в замковый камень центрального штрека. Без живой носительницы генома... без моей крови порода будет взрываться серным колчеданом при каждом ударе кирки. Ты можешь согнать туда десять тысяч каторжников, Керн. Через неделю ты получишь десять тысяч трупов с разорванными легкими и пустую казну.

Керн медленно сократил расстояние между ними.

Один шаг. Тяжелый носок его армейского сапога глухо ударил о каменную плиту.

Он протянул руку. Его пальцы — широкие, огрубевшие от рукоятей мечей, все еще хранящие жар ее тела — легли ей на подбородок. Он не сжимал челюсть до боли, но эта фиксация была абсолютной. Подушечка его большого пальца с легким нажимом прошлась по ее нижней губе, на которой запеклась капля крови.

В месте прикосновения кожу снова обожгло сухим электричеством.

Тело Агнесс предательски отозвалось мелкой, глубинной дрожью в паху. Внутри все ныло после его жестокого, дробящего обладания. Семя комтура, смешанное с ее собственной влагой, медленно остывало внутри, напоминая о каждой секунде того сокрушительного штурма на дубовой столешнице.

— Ты слишком много рассуждаешь для залога, — тихо выдохнул он прямо в ее приоткрытые губы. — Но ты забываешь одну простую вещь, маленькая дрянь. Чтобы получить твою кровь, мне не нужно везти тебя на рудники в карете с шелковыми подушками. Мне достаточно перерезать тебе вены над серебряным ведром и отправить его курьерской почтой управляющему шахтами.

— Попробуй, — хрипло усмехнулась Алена, впиваясь ногтями в шерсть пледа. — Свернувшаяся кровь мертвого донора не несет биохимической и магической активности. Контур требует циркуляции. Ему нужна пульсация живого сердца, комтур. Ты умный каратель, Керн. Ты не станешь резать курицу, которая держит на плаву всю финансовую систему твоей прогнившей империи.

Керн усмехнулся.

Эта усмешка была короткой, хищной, похожей на оскал волка, оценившего силу укуса добычи.

Он разжал пальцы на ее подбородке, шагнул к массивному дубовому сундуку у стены, откинул тяжелую кованую крышку и вытащил оттуда стопку плотной ткани.

— Одевайся, — бросил он, швыряя вещи на край стола прямо перед ней.

Это было глухое, тяжелое платье из темно-серого сукна — уставное облачение старших смотрительниц лазарета Канцелярии. Никакого шелка, никаких корсетов с китовым усом. Грубая, прочная ткань, глухой ворот под самое горло и кожаный пояс с железной пряжкой.

— Живее, — Керн уже натягивал через голову свежую полотняную рубаху, скрывая бугрящиеся мышцы спины и полосы старых шрамов. — У нас гости. И эти шакалы приехали именно за тобой.

Алена спустила ноги со стола.

Едва босые ступни коснулись ледяных базальтовых плит, колени предательски подогнулись. Острая, тянущая боль прошила низ живота и поясницу. Тело Агнесс было истощено мышьяком, а ночной марафон на твердом дереве превратил мышцы в сплошной комок боли.

Она покачнулась, выставив руку вперед, чтобы не упасть лицом на пол.

Керн среагировал мгновенно. Он не позволил ей унизительно рухнуть. Его ладонь перехватила ее за предплечье железным кольцом, вздергивая вверх, удерживая на весу с такой легкостью, словно она весила не больше тюка с сеном.

— Ноги не держат? — вкрадчиво спросил он, нависая над ней.

— Мышцы спазмированы, — сквозь зубы бросила Алена, восстанавливая дыхание. — И твой стол был слишком жестким для анатомических экспериментов.

— Привыкай, — он не ослабил хватку, заставляя ее стоять прямо. — В Цитадели Дознания перины полагаются только покойникам в гробах.

Он отпустил ее, убедившись, что она держит равновесие.

Алена торопливо, превозмогая тупую ломоту в суставах, натянула серое платье. Ткань царапала содранную кожу на ключице, где чернел ожог от яда, но глухой ворот надежно скрыл багровые следы пальцев Керна на ее горле. Она затянула кожаный ремень на талии, чувствуя, как внутри все еще пульсирует тяжелое тепло комтура.

Она была жива. И она больше не была графиней Линдберг.

Снизу, со стороны внутреннего двора крепости, донесся резкий, надсадный звон колокола. Три коротких удара, пауза, затем еще три.

Сигнал высшей судебной депутации.

Керн застегнул портупею, проверил ход тяжелого палаша в ножнах и повернулся к ней. На его широкие плечи уже лег плащ из черного сукна с серебряным шитьем Канцелярии — символом абсолютной власти над жизнью и смертью подданных короны.

— Идем, — приказал он.

Он не стал связывать ей руки. Просто шагнул к выходу, распахнул дубовую створку и бросил через плечо:

— Держись за моим левым плечом на расстоянии полушага. Если откроешь рот без прямого приказа — я лично вырву тебе язык перед всей комиссией. Уяснила?

— Я ценю лаконичность протокола, комтур, — сухо ответила Алена, делая шаг в сырой полумрак коридора.

Они спускались по парадной каменной лестнице Северного бастиона.

Здесь не было тюремной вони нижних ярусов. Воздух был чистым, холодным, пахнущим мокрым гранитом, дождевой свежестью и гарью десятков факелов. Вдоль широких ступеней, через каждые три шага, застыли шеренги личной гвардии Дознания в глухих шлемах с опущенными решетчатыми забралами. При приближении Керна гвардейцы синхронно, с оглушительным лязгом ударяли древками протазанов о плиты пола, склоняя оружие под углом в сорок пять градусов.

Алена шла следом, глядя в широкую спину комтура.

Каждый шаг отдавался пульсацией внизу живота, но она держала подбородок высоко, расправив плечи. Врачебный цинизм и адреналин выжигали остатки слабости. Она знала: любая демонстрация боли сейчас — это смертный приговор.

Они вышли на открытую каменную террасу парадного портала.

Утренний свет был тусклым, свинцовым. Над Цитаделью висел плотный, белесый туман, спускавшийся с горных пиков. Мелкая морось оседала на ресницах ледяными каплями.

Внизу, на просторном мощеном дворе, стояла роскошная закрытая карета с золочеными ступицами колес и лакированными дверцами. На дверцах красовался сложный, перегруженный завитушками герб: черная сова, сжимающая в когтях весы правосудия.

Личная карета Палаты коронных поверенных.

Вокруг экипажа нервно переступали копытами четверо холеных гнедых жеребцов. Возле ступеней кареты стояли шестеро наемников в алых колетах с родовыми знаками Линдбергов. Их руки лежали на рукоятях сабель, но под прицелом десятков арбалетчиков Канцелярии, занявших зубцы стен по всему периметру двора, эти наемники выглядели загнанными в угол бродячими псами.

В центре двора, прямо у подножия гранитной лестницы, стоял человек.

Магистр Герард Торн.

Главный коронный поверенный дома Линдбергов и старший стряпчий Палаты апелляций.

Алена мгновенно узнала его по памяти Агнесс. Жирный, одутловатый боров лет пятидесяти, затянутый в бархатную мантию цвета спелой сливы, отороченную потертым горностаем. На его пухлых, лоснящихся пальцах сверкали массивные золотые перстни с яшмой и сердоликом. Лицо Торна лоснилось от пота, несмотря на утренний холод, а маленькие, заплывшие жиром свиные глазки лихорадочно бегали по бойницам крепости.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу молодой писарь с кожаной конторкой на груди, дрожащими руками прижимавший к себе стопку пергаментов с широкими красными лентами.

Увидев спускающегося Керна, Торн расправил плечи, попытался напустить на себя вид государственного мужа и сделал шаг вперед, взметая полы тяжелой мантии:

— Лорд-комтур Родерик Керн! — его голос, противный, дребезжащий фальцет привыкшего к трибунам крючкотвора, эхом раскатился по мокрому двору. — Именем закона короны и чрезвычайного декрета Палаты пэров, приказываю вам остановить исполнение приговора!