— Я в тот день не мог разговаривать спокойно, — сказал он. — Поэтому отменил.

— Тебе не обязательно объяснять.

— Знаю. Но я хочу. После наших встреч мне бывает хорошо. А потом я вспоминаю, почему мы вообще вынуждены встречаться здесь, и злюсь. В тот раз уже заранее понимал, что начну говорить с тобой так, будто ты пришла выслушать все, что мне накопилось за неделю.

Я провела ногтем по шву на сумке.

— Ты имеешь право злиться.

— Имею. Мне все равно не хочется тратить на это каждую нашу встречу.

Я подняла глаза.

— Мне тоже хочется говорить о другом. Только я пока не понимаю, когда можно.

— Можешь попробовать. Если не смогу, скажу.

Чайник принесли раньше, чем я нашла, с чего начать. Когда служащая вышла, Эрдан сам спросил:

— Как работа?

— Я сшила свою первую книжку целиком. Маленькую, для записей. Илса стояла рядом и два раза заставляла распускать, так что до самостоятельного мастера еще далеко.

— Что было не так?

— Слишком туго стянула. Страницы должны раскрываться, а у меня они раскрывались только при большом желании.

— У кого?

— У того, кто решил что-нибудь записать.

— Значит, случайных заметок в ней не будет.

Я улыбнулась.

— Я так Илсе и скажу, когда опять испорчу шитье.

— Лучше не надо. Я не собираюсь с ней спорить.

Книжка лежала у меня в сумке. Я взяла ее для себя: после чтения хотела записать незнакомое слово и спросить у служащей, что оно значит. Илса разрешила оставить учебную работу, поскольку бумага шла из обрезков, а ткань я принесла свою.

— Она с тобой? — спросил Эрдан, когда я об этом рассказала.

— Да.

— Можно посмотреть?

Я достала книжку и положила возле его руки. Не стала раскрывать или вкладывать ему в ладонь. Он нашел край, приподнял обложку, провел пальцами по сгибу.

— Ты этим раньше не занималась?

— Тканью занималась. Всем остальным — почти нет. Я думала, раз умею шить ровно, то и здесь быстро научусь. Оказалось, приходится заново привыкать.

Эрдан осторожно перелистнул несколько страниц.

— Что будешь в ней записывать?

— Пока не знаю. Боялась испортить первую страницу.

— Ты сделала книжку, в которой страшно писать.

Я потянулась забрать ее и остановилась.

— Не издевайся.

Он повернул ко мне лицо.

— Я не издеваюсь. У меня однажды был такой набор писчих принадлежностей. Подарили после назначения. Перо, подставка, нож для писем. Все тяжелое, красивое. Писать было неудобно, зато посетители хвалили.

— И куда ты его дел?

— Убрал. Брант потом спросил, чем я обидел дарителя.

Я рассмеялась. Эрдан закрыл книжку и придвинул ко мне.

— Мне нравится ткань. Пальцы не скользят.

— Остаток от моего старого платья. Илса сказала, для первого раза незачем тратить хороший отрез.

— Она у тебя строгая.

— Она хочет, чтобы я научилась. И не собирается платить за мое обучение всеми своими заказами.

Я убрала книжку, а он спросил, нравится ли мне вообще сидеть за столом столько часов. На службе я все время ходила по дому.

— Не всегда. К вечеру хочется размять спину. Но мне нравится, что я начинаю понимать работу. Сначала видела только: получилось криво. Теперь иногда вижу почему.

Эрдан слушал. Не сказал, что мне нужно купить удобное кресло или меньше работать. Спросил, что я хочу научиться делать дальше.

Я рассказала про старые книги, которым нельзя просто заменить все испорченное новым. Про Илсу, которая могла полдня разбирать один чужой неудачный ремонт, ворчать, а потом все равно радоваться, когда удавалось сохранить страницу. Я пока помогала ей только с простым, но уже понимала, зачем она не торопится.

— Мне нравится смотреть, когда у нее получается, — закончила я. — Хочу сама так уметь. Только это надолго.

— Ты куда-то торопишься?

Я хотела сказать, что нет. Потом вспомнила, сколько раз за последнюю неделю сравнивала себя с Илсой и сердилась, что трачу час там, где ей хватает нескольких минут.

— Иногда тороплюсь. С утра особенно. К вечеру обычно понимаю, что не выйдет.

Он усмехнулся.

— У меня с занятиями похоже. Пока составляю план, кажется, за час все объясню. Потом оказывается, что на первый вопрос ушло полчаса.

— Их уже начали?

— Да. Третью неделю.

Я расспросила, сколько приходит людей и что он им рассказывает. Эрдан ответил не сразу, словно выбирал, насколько подробно мне это интересно. Пришлось спросить еще раз.

— Мне правда хочется знать. На площади ты говорил только, что готовишь занятия.

Он устроился в кресле удобнее.

В первый день один из молодых офицеров принес разбор движения обозов по городской дороге. На бумаге все выходило быстро и слаженно, пока Эрдан не спросил, что в это время делают жители города. В расчете не было ни торговых телег, ни подвоза муки, ни людей, которым нужно перейти улицу.

— Он предложил заранее освободить дорогу, — сказал Эрдан.

— Всю?

— До ворот. Я спросил, куда денутся остальные. Он сказал: пусть подождут.

Я вспомнила утреннюю толчею возле хлебной лавки.

— Пусть сам попробует сказать это пекарям.

— Примерно то же сказал Брант. Только подробнее.

— Брант тоже ведет занятия?

— Мы чередуемся. На прошлом он велел им сходить к рынку утром и просто постоять. Сколько повозок пройдет, сколько людей задержится, кто кому уступит. Вернулись с очень разными ответами.

— Кто-то купил себе завтрак?

Эрдан засмеялся.

— Один купил. Потом объяснял, что иначе не понял бы, сколько времени занимает очередь.

— По-моему, он старательный.

— Брант сказал то же самое. И попросил в следующий раз принести ему пирог.

Мы еще поговорили о занятиях. Я поняла, что Эрдану нравится эта работа, по тому, как он возвращался к отдельным вопросам и вспоминал ответы. Он не выглядел человеком, которому нашли занятие из жалости. Сердился на то, что считал глупостью, смеялся над удачными замечаниями, хотел попробовать другой порядок разбора.

Я слушала и вдруг заметила, что перестала ждать своего череда рассказать о переменах во мне.

Он был рядом. Рассказывал о том, чего я не знала, и мне хотелось услышать продолжение.

Когда служащая постучала и сказала, что гостиная понадобится через четверть часа, я удивилась. Время закончилось раньше, чем я успела устать.

Мы договорились встретиться снова через две недели.

У лестницы Эрдан остановился, нащупал тростью край первой ступени. Я стояла рядом, не зная, нужно ли предлагать помощь.

— Дай локоть, пожалуйста, — сказал он.

Я подставила руку и сказала, с какой стороны. Его ладонь легла чуть выше сгиба.

Мы спустились вместе. Он шел в своем темпе, я только предупредила о человеке, который остановился в проходе с большим свертком. Во дворе Эрдан отпустил мою руку и поблагодарил.

Ничего больше не произошло. Он не задержал пальцы, я не попыталась повернуть к нему ладонь. Но до самой улицы чувствовала место, где он меня держал.

Дома я достала учебную книжку. На первой странице написала название прочитанного тома и слово, значение которого наконец узнала в читальной зале. Чернила немного расплылись: бумага была не лучшей. Я дождалась, пока высохнут, и закрыла обложку.

На следующей встрече Эрдан спросил, решилась ли я что-нибудь записать.

— Две страницы, — сказала я. — Пока ни одной великой мысли.

— Жалко. Я рассчитывал услышать.

— Могу прочесть, сколько ниток ушло на шитье.

— Пожалуй, подожду третьей страницы.

Это было уже в начале пятого месяца после разрыва. Мы сидели не в гостиной, а во дворе объединения: там поставили скамьи, и в этот день было достаточно тепло, чтобы остаться снаружи. Возле входа спорили о какой-то поставке, служащая выносила пустые чашки. Разговоры вокруг не мешали нам.

Я рассказала, что теперь иногда задерживалась после закрытия и пробовала шить на ненужной бумаге. Один раз Илса забрала у меня иглу, потому что сама хотела уйти, а я все просила еще немного.