Подошёл к столу, взяв сосуд в руки. Стекло было холодным, но внутри ощущалась тяжелая, вязкая мощь.

— «Греческий огонь»… — Усмешка тронула губы Крида. — Смесь горного масла, серы и живицы. Древняя забава византийцев, коей они пугали диких славян на ладьях. Ты мнишь сие магией, Фома?

— Я мнил сие вершиной искусства, — прошептал алхимик, подаваясь вперед. — Пока не узрел твои баллисты, бьющие без промаха на версту. Пока не увидел школу, где отроки спорят о векторах силы, а не о воле святых. Я пришел не торговать миром, Крид. Я пришел просить места у твоего горна. Познать веру, коя не требует молитв, но требует расчёта.

Взор Крида впился в лицо мастера. Вкус этой новой преданности был сухим и терпким, точно старое вино. Сей человек не искал спасения души; он искал ключ к устройству мироздания. Идеальный материал для великой машины.

— Твои знания ценны, но они засорены мусором алхимических бредней, — Крид сорвал свинцовую печать, и тяжелый, душный запах нефти заполнил шатер. — Ты научишься очищать сию смесь. Поймешь, как заключить ярость огня в глиняные сферы, способные разлетаться от удара, неся смерть в самую гущу врага. Ты познаешь истинную алхимию — химию элементов, лишенную божественного вмешательства.

Направился к выходу, увлекая за собой Фому.

Ночь над Палермо взорвалась канонадой. Батареи многозарядных баллист, установленные на высотах, начали планомерное разрушение портовых укреплений. Отроки-инженеры, работая при свете факелов, наводили машины на цели с хирургической точностью. Каждый залп отзывался грохотом рушащихся бастионов и криками сарацинских лучников, чьи стрелы бессильно падали в морскую пену.

— Смотри, Мастер Фома, — Крид указал рукой на флагман Манфреда, вспыхнувший в бухте точно свеча. — Сие есть результат верного расчёта. А завтра твоё «греческое масло», очищенное по моим лекалам, прольется на стены цитадели. Ты сам возглавишь лабораторию при училище. Станешь творцом нового, черного зелья, пред коим падут не только стены Палермо, но и твердыни самого Рима.

Алхимик рухнул на колени, но не в молитвенном экстазе, а в осознании открывшейся перед ним бездны возможностей. Вера в Крида была верой в неотвратимость физических законов.

Рассвет двадцать седьмого мая застал Палермо в кольце огня.

Новое изобретение Мастера Фомы, доработанное под присмотром Крида, превратило осадные машины в изрыгающих пламя драконов. Глиняные снаряды, начиненные горючей смесью и селитрой, летели по идеальным параболам, пробивая кровли дворцов и вызывая пожары, кои невозможно было потушить морской водой.

Подошёл к передовой батарее.

Штарк, перемазанный сажей и потом, уже командовал приступом у Золотых ворот. Алебардщики, прикрываясь огромными щитами-павезами, двигались плотными рядами по Тракту, входившему прямо в пролом стены. Отроки-инженеры бежали следом, таща на плечах легкие многозарядные арбалеты для зачистки улиц.

— Стены пали! — Рев Штарка перекрыл грохот рушащейся башни. — Сарацины бегут к дворцу! Манфред молит о пощаде!

— Пощада — это роскошь, недоступная при штурме системы, — изрек Крид, поправляя перевязь меча. — Город должен быть очищен. Всех алхимиков, врачей и книжников Манфреда — в лазарет и школу под конвой. Прочую знать — к каменоломням. Нам надобно расширять Тракт до самого Трапани.

Палермо сдавался квартал за кварталом. Дисциплинированная мощь веронцев, лишенная хаоса грабежей, действовала с ледяной эффективностью. Каждый солдат знал свой маневр; каждый десятник сверялся с планом города, начертанным Кридом по памяти. Сопротивление было бесполезным — оно разбивалось о гранитный расчет и стальную волю.

Направился в тронный зал дворца Норманнов, когда последние лучи заходящего солнца золотили мозаики сводов.

Король Манфред, юноша с тонкими чертами лица и затравленным взглядом, сидел на ступенях трона, сжимая в руках сломанный скипетр. Вокруг лежали тела его верных рыцарей, чьи доспехи оказались бессильны против граненых болтов Леонардо.

— Вы… вы не человек, — прошептал король, взирая на Крида с суеверным ужасом. — Вы — бич божий, пришедший покарать нас за гордыню.

— Я — лишь архитектор, устраняющий изъяны в конструкции, — Крид остановился в трех шагах от трона. — Твое королевство было построено на песке и сказках. Я принес тебе камень и цифру. Сдавай ключи, Манфред. Завтра ты начнешь изучать геометрию под началом Мастера Фомы. Твои руки, привыкшие к шелку, познают холод циркуля и тяжесть известкового раствора.

Скипетр со звоном упал на мраморный пол. Сицилия была покорена. Но сие было лишь началом.

Июнь тысяча двести пятьдесят первого года стал месяцем великого преображения. Палермо превращался в гигантскую строительную площадку. Главный собор города, лишенный своих куполов, ныне становился зданием Первого Университета Наук. Мастер Фома, ставший истовым адептом новой веры, уже развернул в подвалах лаборатории, где под его началом трудились десятки бывших монахов, ныне постигавших тайны материи.

Тракт, соединивший Мессину и Палермо, стал главной артерией острова, по коей день и ночь текли ресурсы, знания и воля Крида. Школа в Мессине выпустила вторую сотню мастеров, кои ныне разлетались по всему острову, закладывая фундаменты новых портов и мостов.

Отправился на террасу дворца, взирая на преображенный город.

Внизу, под звуки литавр и молотов, рождалась новая цивилизация. Мир, лишенный иллюзий, холодный и прекрасный в своей математической простоте.

— Крид! — Штарк подошел сзади, неся в руках свежее донесение. — Разведка сообщает: Рим в панике. Понтифик собирает новое ополчение, призывая королей Европы к Крестовому походу против «Зверя из Мессины». Они объединяются под стягами старой веры.

— Пусть приходят, — Усмешка трикстера была светла и ясна, точно небо над Сицилией. — Нам надобно больше материала для испытаний новых огненных машин Мастера Фомы. И Тракту требуется мощение до самого Рима. Передай инженерам: пусть начинают расчет моста через пролив. Мы не будем ждать их у себя. Мы придем к ним сами, по гладкому камню.

Математика победы была безупречна. Сицилия стала первым бастионом нового лада. Впереди ждала Европа, застывшая в средневековом сне, коей суждено было проснуться от грохота баллист и блеска циркулей.

Работа продолжалась. Колесо истории проворачивалось с немыслимой скоростью, и Виктор Крид был единственным, кто держал руку на рычаге сего исполинского механизма.

— Джованни! — Громкий окрик Крида разорвал тишину заката. — Вели готовить чертежи для первой паровой помпы. Мастер Фома утверждает, что сила кипящей воды может вращать шестерни эффективнее тысячи гребцов. Пора избавить людей от рабского труда, заменив его мощью стихий.

Будущее было начертано, и ни одна сила на земле не могла стереть сии линии.

ПОТОМ

Июльский зной плавил сам воздух над Апеннинским полуостровом, превращая Италию в раскаленную наковальню, на коей Виктор Крид ковал новый миропорядок. Кампания, некогда раздираемая междоусобицами баронов, ныне лежала смиренной и притихшей под сенью Тракта — той самой великой артерии, что соединила Неаполь, Мессину и захваченный Рим в единую, пульсирующую сталью систему.

Завоевание завершилось не триумфальными арками, но сухим скрипом чертежных перьев и грохотом первых мануфактур.

Отправился на балкон виллы в окрестностях Капуи, откуда открывался вид на долину реки Вольтурно.

Внизу, среди оливковых рощ, кои ныне безжалостно вырубались ради расширения путей, змеилась черная полоса базальтового мощения. Тракт в Кампании стал эталоном: кюветы, облицованные тесаным камнем, безупречные дренажные стоки и верстовые столбы, на коих вместо ликов святых сияли медные цифры расстояний. Порядок Крида впитывался в землю вместе с известковым раствором, прорастая сквозь руины старых феодальных вольностей.

— Дорога через Кампанию держится крепко, — прохрипел подошедший Штарк, чья кожа за лето приобрела оттенок старой меди. Воевода, ныне облаченный в легкий панцирь веронской работы, небрежно опирался на перила, глядя на проплывающие мимо тяжелогруженые повозки. — Неаполь шлет порох и свинец, Рим — уголь из северных копей. Италия съедена нами, Крид, и переварена без остатка. Купцы Флоренции и Венеции ныне соревнуются в том, кто быстрее подпишет устав твоего «Единого Торгового Лада».