— И к какому выводу пришли?

— Вы — та самая деталь, коя вносит смуту в идеальный чертеж, — Джованни слегка склонил голову набок, точно разглядывая насекомое. — Вы возвели тракт, по коему придет новый порядок. Но вы сами — часть старого хаоса. Вы бессмертны, непредсказуемы и вольны творить каприз в ущерб логике. В мире, основанном на цифре, не место переменной, кою невозможно исчислить. Пока вы дышите, всё здание империи будет зависеть от вашей прихоти. Сие нерачительно. Мы решили завершить дело без участия зодчего.

Усмешка исказила лицо Крида.

— Ты превзошел все мои чаяния, отрок. Ты единственный, кто воистину усвоил урок. Жаль лишь, что твоя математика не учла одного малого фактора.

— Какого же? — в голосе ученика впервые промелькнула тень сомнения.

— Того, что сей чертеж начертан моей кровью. А она не смывается ни известью, ни пламенем. Ибо строитель не просто деталь, он — тот самый цемент, что удерживает камни от распада.

Повернулся к Штарку. Воевода уже поднялся, тяжело опираясь на обломок алебарды. Из тени выплывали иные лики. Оставшиеся ученики. Те, кто не сгорел. В руках отроков блестели не мечи, а инструменты: тяжелые молоты, сверла, точильные камни. Мессина, выстроенная на расчете, внезапно ощетинилась против собственного творца.

— Штарк. Собери всех на площади. Всех, кто еще мыслит здраво и не ослеп от дыма.

— Желаешь учинить казнь? — Штарк сплюнул кровь, перемешанную с пеплом. — Сдастся мне, их сие не устрашит. Ты сам выжег в них страх перед небесами. Ныне они веруют лишь в металл.

— Смерть — это напрасная трата человеческого материала. У нас впереди проходка туннеля в горах, коя требует рук, знающих толк в камне.

Двинул к середине площади, где некогда возвышался алтарь собора святого Николая.

Холод сделался нестерпимым. Морозный пар от дыхания сотен людей заполнил пространство белой дымкой, напоминающей саван. Пленные чернецы, выведенные из лазаретов, жались к стенам, шепча молитвы. Они зрели в пожаре кару Господню. Крид же видел лишь изъян в проектировании.

— Внимайте мне! — Голос Виктора раскатился над площадью, отражаясь от мраморных стен училища. — Вы возомнили, что постигли законы мироздания. Решили, что мастер более не надобен инструменту. Сие логично. И зело… рачительно.

Сделал паузу, обводя взором ряды замерших подростков и суровых ратников.

— Джованни прав. Я — та величина, кою вам не исчислить. Но я же — тот фундамент, на коем вы стоите. Без моей воли вы — лишь кучка грамотных сирот в замерзающем, враждебном городе. Кто из вас готов взять на себя бремя расчета прочности следующего моста? Кто ведает, сколько извести надобно положить в раствор, дабы стены не рассыпались через десяток зим?

Тишина сделалась тяжелой, как свинец.

— Молчите? Ибо вы научились крушить преграды, но еще не осознали, как удержать целое. Вы — недоучки, возомнившие себя мастерами. Оружие в ваших руках — лишь игрушка, пока нет цели, ради коей оно должно служить.

Направился к Джованни. Тяжелая ладонь в стальной перчатке легла на плечо отрока. Когти слегка прижались к ткани рубахи.

— Ты желал убрать «лишнюю деталь», Джованни. По сему — ты и возглавишь работы по восстановлению училища. Лично. Без моих чертежей и подсказок. Ежели к первому весеннему дождю свод анатомического театра рухнет — ты сам ляжешь в его основание, дабы укрепить кладку своей плотью. Сие будет справедливо. И зело… математически выверенно. Исправь ошибку, или стань ее искуплением.

Юноша вздрогнул. Маска спокойствия дала трещину, обнажив под собой обычного ребенка, на чьи плечи внезапно легла непосильная тяжесть абсолютной ответственности.

— А прочие? — едва слышно вопросил он.

— Прочие уйдут в горы. К туннелю. Там они на деле познают, что есть сопротивление камня и ярость стихии. Штарк обеспечит должный порядок.

Взор обратился к морю.

Галера папского легата, обгоревшая и полузатопленная после недавнего «чуда» баллист, по-прежнему покачивалась у причала. Там, в трюме, всё еще томились церковные крысы, ждавшие своего часа. Бессмертный разум Крида в миг выстроил новую цепь действий. Предательство учеников было досадным, но закономерным этапом. Инструмент начинал кусать руку мастера. Сие означало, что система жива и полна сил. Но руку, направившую этот инструмент, надлежало отсечь.

— Штарк. Ищи того, кто снабдил отроков огнивом и селитрой. Среди чернецов ли, или в купеческой гильдии. Найди и веди в подвал лазарета. Ученики — лишь орудие. Но воля, направившая их, должна быть истреблена под корень.

Отправился в сторону набережной.

Ветер рвал плащ, но Крид не чувствовал холода. Стужа была лишь внешней средой, фоном для непрерывной работы мысли. Мессина обязана была стать уроком не только для Сицилии, но и для него самого. Невозможно воздвигнуть идеальный мир, не учитывая порчу человеческого естества. Даже если сие естество ты пытаешься заменить зубчатым колесом.

Впереди занимался рассвет — серый, студеный, пахнущий дымом и известью. Поход на Палермо откладывался. Прежде надлежало вырезать язву внутри собственного войска.

— ВладыкаКрид! — один из десятников подбежал, волоча за собой перепуганного толстяка в купеческом кафтане. — Обнаружили на портовых складах. Сей тать продавал порошок селитры детям, якобы «для опытов».

— Для опытов? — Крид замер, не оборачиваясь. — Зело похвально. Тяга к знаниям должна поощряться.

Сделал хищный шаг к купцу.

Ледяной взор заставил толстяка обмочиться на месте. Вкус его страха был приторно-сладким, точно дешевое вино из опавших ягод.

— Завтра ты станешь частью великого опыта по изучению прочности мрамора, — негромко изрек бессмертный. — Мы проверим, сколько блоков вынесет человеческая хребтина, прежде чем позвоночник обратится в пыль. Отроки же будут вести записи. Сие есть важнейший урок по прикладной механике. Пусть увидят, как разрушается плоть под весом того, что она сама породила.

Мессина медленно погружалась в будничную суету созидания и казней. Топоры вновь застучали по дереву, но звуки те сделались более осторожными. Тень Виктора Крида накрыла город, став тяжелее любого камня.

Проклятие Одина не давало покоя, гнало вперед, заставляя править изъяны и перекраивать реальность до тех пор, пока та не станет совершенной. Или пока не обратится в пепел.

Шагнул во тьму восстанавливаемого училища. Впереди было много трудов. Математика требовала новых жертв, и Крид был готов их принести.

— Штарк! — голос разнесся под закопченными сводами. — Вели выдать Джованни инструмент и стражу. Пускай приступают к разбору завалов. Кровь на плитах не отмывать. Пускай служит напоминанием о том, что бывает, когда расчет оказывается неверен.

Отправился в кабинет, заваленный обгоревшими свитками.

Ничего. Память хранила каждый чертеж. Каждую цифру. Старый мир мог жечь пергамент, но он был бессилен против того, что высечено в бессмертном мозгу трикстера. Работа продолжалась. Сицилия еще не ведала, что настоящая осада только начинается. Осада самой души человеческой.

Рассвет над Мессиной занялся серым, неприветливым маревом, точно само небо не желало взирать на деяния рук человеческих. Стужа, пришедшая с пролива, сделалась колючей и злой, обращая дыхание в белые, хрусткие облака пара. Площадь перед остовом училища, еще вчера курившаяся жирным дымом пожарища, ныне была расчищена и посыпана свежей известью, коя слепила взор своим мертвенным блеском.

Шагнул на помост, сколоченный из обломков обгоревших стропил и церковных скамей.

Под кованым сапогом сухо хрустнула наледь. Внизу, затаив дыхание, замерли отроки — те самые ученики, чьи лики еще хранили следы сажи и недавнего безумия. В руках каждого были зажаты дощечки для записей и грифели. Лица детей, выбеленные морозом, напоминали маски из античных драм: в них не было ни капли жалости, лишь жадное, хищное любопытство, взращенное уроками Виктора Крида.