Крид шел следом за наступающим авангардом, не вынимая меча. Взгляд фиксировал архитектурные огрехи Мессины: слишком узкие улицы, гнилые деревянные надстройки, отсутствие внятной системы канализации. Дрянной город, построенный дрянными людьми. Пора было внести в этот хаос порядок каленого железа.

Двинулся к центральной площади, где у фонтана сбились в кучу остатки городской стражи. Впереди стоял молодой рыцарь в богато украшенном сюрко, размахивая мечом и выкрикивая лозунги о верности королю и вере. Жалкое зрелище. Пафос смертных всегда вызывал у Крида лишь скуку и легкое раздражение.

— Убейте его, — бросил Крид проходящему мимо арбалетчику.

Сухой щелчок тетивы. Болт пробил горло рыцаря на взлете пафосной фразы. Благородный герой рухнул в грязный снег, заливая красным белое шелковое полотно своего герба. Ополченцы, лишившись лидера, побросали оружие и рухнули на колени, моля о пощаде.

— Всех в цепи, — распорядился Крид. — Завтра они начнут ломать свои собственные дома. Камень пойдет на постройку новых укреплений.

Штарк подошел ближе, вытирая окровавленный клинок о плащ убитого рыцаря.

— Город наш. Цитадель возьмем к утру. Что делать с церквями? Местные священники уже выставили мощи на площади, ждут, что мы падем ниц.

— Собери всё золото и серебро. Книги — в обоз, сказки о святых — на растопку. Епископа приведи ко мне. Пусть посмотрит, как строится храм истинной силы.

Крид окинул взглядом дымящуюся Мессину. Заходящее солнце окрасило снега и море в багровый цвет. Холод усиливался, но Крид не чувствовал его. Тело, проклятое Одином, лишь требовало новой порции созидательного разрушения.

Мир вокруг был лишь пластилином в руках того, кто знал цену времени и весу стали. Римские папы, сицилийские короли, германские кайзеры — все они были лишь тенями на стене, мелькнувшими и исчезнувшими в бесконечном потоке веков. Оставался только Крид и его вечная жажда порядка, выжженного на костях старой лжи.

— Завтра на рассвете начнем закладку фундамента главного штаба, — Крид повернулся к набережной, где рабочие уже разгружали мешки с известью. — И не забудьте про многозарядные баллисты. Установите их на городских стенах. Если кто-то из сицилийских баронов решит прийти на помощь этому трупу — пусть отведают гостеприимства Леонардо.

Штарк захохотал, и этот звук, полный первобытной ярости, разнесся над захваченной гаванью, заглушая стоны побежденных. Мессина пала. Ночь только начиналась, а за ней ждал новый день — холодный, расчетливый и абсолютно безжалостный.

Присел к костру Крид, протягивая руки к огню. Пламя плясало в голубых, ледяных глазах, отражая вечное пламя разрушения, которое Крид нес сквозь тысячелетия. Каждый уничтоженный город был лишь ступенькой к идеальному чертежу, который Крид пытался набросать на пергаменте истории. И ни одна живая душа не могла остановить этот карандаш, пока он был зажат в стальном кулаке бессмертного проклятого.

Воздух Мессины медленно наполнялся запахом извести и свежего раствора. Жизнь, рожденная из смерти, начинала свой новый цикл. Без молитв, без иллюзий, под мерный стук плотницких молотков и лязг цепей. Идеальная тишина нового порядка.

Крид закрыл глаза, вслушиваясь в шум прибоя. В этом звуке слышались голоса всех тех, кого Крид убил за последние две тысячи лет. Они не обвиняли. Они лишь констатировали факт: прогресс требует смазки. И лучшей смазкой всегда была теплая человеческая кровь, пролитая на холодный камень.

Ветер с пролива снова ударил в лицо, но Крид лишь плотнее запахнул плащ. Впереди ждала Сицилия. Впереди ждал весь мир, еще не знающий, что его старые фундаменты уже приговорены к сносу. И Крид будет тем, кто лично нанесет первый удар кувалдой по этому дряхлому зданию.

Направился в темноту Крид, растворяясь в тенях захваченного города. Работа только начиналась.

Мессина утопала в белом мареве негашеной извести.

Зима тысяча двести пятьдесят первого года принесла на берега Сицилии не только сталь веронских ратников, но и запах тотального, безжалостного очищения. Трамонтана — колючий северный ветер — больше не доносил ароматов левантийских пряностей или жареной рыбы. Теперь над гаванью господствовала сухая, раздирающая легкие пыль. Облако оседало на панцирях, забивалось в поры кожи, превращая воинов в призрачных белых демонов, деловито снующих среди поверженных святынь.

Подошвы тяжелых сапог с хрустом крошили обломки центрального нефа собора святого Николая.

Взгляд скользнул по руинам. Под ногами лопнула искусно вырезанная из слоновой кости фигурка мученика. Рядом, в глубокой сточной канаве, медленно растворялись в известковом растворе остатки местного ополчения. Никаких отпеваний, никаких заупокойных месс под сводами. Только чистая дезинфекция почвы перед новым витком бытия.

Мессинская знать, еще седмицу назад пировавшая в палаццо, теперь стояла ровными шеренгами в липкой грязи. Парча и тонкий шелк сменились на грубую ветошь. Трясущиеся пальцы, привыкшие перебирать четки или ласкать струны лютни, ныне вцеплялись в тяжелые железные ломы и кайла.

Внимание привлекли руины монастырского скриптория.

Чернецы в потемневших от пота и копоти рясах лихорадочно выносили на площадь окованные медью сундуки. Книги. Тысячи листов пергамента, исписанных за долгие века. Штарк, прислонившись к обгоревшей колонне, лениво подкидывал на ладони массивный золотой оклад, безжалостно выдранный из Евангелия.

— Предавать огню? — Голос воеводы прозвучал хрипло, перекрывая звон камнедробилок. — Кнехты говорят, бумага дает добрый жар. Похлебку варить надобно.

— Не всё. — Слова прозвучали сухо, гася шум порта. — Сортируй. Сказки о житиях, псалмы и проповеди — в костер. Пусть согреют солдатскую плоть. Трактаты по геометрии, арабские свитки по врачеванию, расчеты сводов и оросительных канав — беречь пуще глаза. Это фундамент.

Направился к одному из монахов. Старик судорожно прижимал к груди небольшую книгу в потертом кожаном переплете.

Чернец дрожал так сильно, что зубы выстукивали дробь, более громкую, чем молоты каменщиков. Глаза, мутные от катаракты, смотрели с первобытным ужасом, какой испытывает жертвенное животное перед алтарем.

— Это… это Слово Божье, синьор… — Прошелестел старик, пятясь к стене. — Пощадите… Здесь премудрость веков…

Резким, неуловимым движением рука в латной перчатке вырвала книгу из немощных пальцев. Металл безжалостно смял пергамент.

— Премудрость веков?

Взор упал на раскрытую страницу. Псалтирь.

— Здесь писано, что должно подставить щеку под удар. В Мессине многие так и сделали. Теперь кости белеют в ямах под стенами. Это не мудрость. Это устав для самоубийц.

Книга полетела в ближайший костер. Бумага неохотно занялась, края страниц чернели и скручивались, словно живая кожа в агонии. Монах рухнул на колени, закрыв лицо руками в исступлении.

— Вставай, падаль. — Рука вцепилась в ворот и рывком подняла старика на ноги. — Слезы не строят стен. И молитвы не латают пробитые легкие. Сегодня перестанешь быть рабом невидимого господина. Сегодня начнешь трудиться на дело мира сего.

Голова повернулась к Штарку, наблюдавшему за расправой с хищным любопытством.

— Штарк. Размечай площадку прямо здесь. На месте базилики. Фундамент закладывать глубокий, в три человеческих роста. Камень брать из разобранных веж и церковных приделов.

— Что здесь воздвигнем? — Воевода недоуменно оглядел пепелище. — Цитадель? Склад черного зелья?

— Училище.

Штарк замер, словно наткнулся на невидимую преграду. Лицо, иссеченное шрамами, вытянулось в гримасе искреннего непонимания.

— Училище? Для кого? Сицилийские выродки едва умеют держать ложку. Желаешь учить их латыни?

— К дьяволу латынь. На латыни удобно лгать простолюдинам, прикрываясь святостью.

Ноги твердо встали у края расчищенного прямоугольника будущей постройки.

— Будем учить их механике. Анатомии. Баллистике. Искусству подчинять металл и камень. Не нужны послушные овцы, блеющие молитвы. Нужны инженеры, способные рассчитать угол полета ядра. Нужны лекари, знающие, как сшить нервы и остановить гангрену без божьей помощи. Нужны люди-винты для великой машины.