Воевода криво ухмыльнулся, почесывая густую бороду.

— Желаешь сделать их умными. Умные рабы начинают задавать вопросы. А после берутся за ножи. Не проще ли держать в темноте?

— Темнота — это надел храмов. Но темнота не строит акведуки. Темнота не выплавляет сталь, которая не лопается при ударе о шлем.

Взор обратился к морю, где тяжело покачивались галеры, ощетинившиеся баллистами.

— Надобно покорить этот мир до конца. А для этого надобны руки, знающие ремесло. И мозги, избавленные от мусора проповедей. Создадим поколение, которое верит не в чудо, а в точный расчет. Это куда более надежная привязь, Штарк.

Шагнул к группе детей, сбившихся в кучу под охраной алебардщиков.

Мальчишки и девчонки, сироты недавнего приступа. Лица серые от пыли и голода, глаза пустые, выжженные зрелищем убитых родителей. Маленькие зверята, готовые вцепиться в руку, если подойти вплотную. Вкус их страха был острым, словно дешевый уксус.

Колено опустилось на мерзлую землю перед самым старшим — мальчишкой лет десяти с окровавленной повязкой на голове.

— Твой отец был рыцарем?

Мальчик молча кивнул, шмыгнув носом.

— Его доспехи прошили одной стрелой. Прямо сквозь нагрудник. Ведаешь, почему?

Ребенок отрицательно мотнул головой, из глаз брызнули слезы.

— Потому что кузнец, ковавший их, слишком много времени тратил на молитвы и слишком мало — на изучение закалки стали. Твой отец погиб из-за дурной математики. Желаешь ли такой же участи?

Мальчик замер. Слезы высохли, сменившись странным, холодным любопытством.

— Нет… — Прошептал отрок.

— Тогда пойдешь в это училище. Научишься ковать такую броню, которую не возьмет ни одна стрела. Научишься создавать машины, стирающие города в пыль. Станешь частью силы, которая не просит милости у небес, а забирает свое сама.

Встал в полный рост, бросив короткий взгляд на Штарка.

— Собери всех детей в городе. Всех, кто остался без крова. Отобрать самых крепких и смышленых. Тех, кто постарше — в каменоломни на полдня, пусть познают вес камня. Остальное время — за чертежные доски. Учителями поставить этих недобитых книжных червей из монастыря. Если хоть один заикнется о спасении души или грехе — вешать на воротах без долгих разговоров. Их учебники — те самые арабские и античные свитки, что спасены из огня.

Штарк коротко кивнул, уже раздавая команды сержантам. Пленники зашевелились, подчиняясь ударам тупых древок. Стройка началась.

Мессина превращалась в исполинский, чадящий завод. Грохот падающих стен старых храмов сливался с ритмичным стуком плотницких молотков.

Подошёл к походному столу, установленному прямо на свежей кладке фундамента.

Зодчий из Неаполя, со сломанной рукой, перетянутой грязным тряпьем, уже сидел за пергаментом, лихорадочно чертя план учебных корпусов. Левая рука художника двигалась уверенно — страх оказался лучшим стимулом для творчества, нежели вдохновение.

— Училища должны быть просторными. — Ладонь нависла над чертежом, указывая пальцем на схему анатомического театра. — Много света. Никаких темных углов, где можно прятаться и шептаться о прошлом. Стены — из белого мрамора, содранного с алтарей. Пусть знают, что святость — это просто отделочный материал. В центре каждого двора — не распятие, а работающая модель баллисты или водяного колеса. Функциональность должна въедаться в глаза с самого детства.

— Это будет… это будет ужасно, владыка… — Прохрипел зодчий, не смея поднять головы. — Вы лишаете их надежды на небо.

— Даю им землю под ногами. Настоящую, твердую опору. Надежда на небо — это костыль для калек. Мои люди будут ходить твердо.

Холодный ветер с моря принес запах свежего известкового раствора. Процесс созидания из разрушения захватывал город, словно лесной пожар. На пепелищах, где еще вчера догорали человеческие мечты, вырастали ровные, геометрически безупречные очертания будущих залов.

Старый порядок умирал в муках, извергая гной суеверий. Крид чувствовал, как время, проклятое и бесконечное, снова начинает работать на него. Империи рушатся, когда люди перестают верить в себя и начинают ждать чудес. Но этот лад будет стоять на цифрах и стали.

Один, там, в своей небесной пирушке, наверняка смеется, глядя на это. Или ярится. Было плевать. Тысячелетия научили одной важной вещи: боги — это лишь проекция человеческого бессилия. А училище, возведенное на костях епископов — это манифест силы.

Вечернее солнце Мессины тонуло в море, окрашивая известь на стенах в цвет свежей крови. Крид стоял на краю фундамента, чувствуя, как холод пробирается под кирасу.

Болевые рецепторы исправно сообщали о неудобстве, но разум игнорировал этот шум. Впереди ждало Палермо. Впереди ждал весь мир, который надлежало сначала очистить негашеной известью, а потом заставить учиться по новым, кровавым уставам.

Механизм прогресса скрипел, перемалывая жизни, но шестеренки вращались всё быстрее.

Город продолжал строиться под мерный лязг цепей и крики десятников. Тишина нового лада наступала неотвратимо.

Внезапно со стороны порта донесся тяжелый, раскатистый грохот.

Одна из многозарядных баллист Леонардо, установленная на крепостной стене для испытаний, дала пробный залп. Двадцать снарядов ушли в морскую даль, прошивая туман с визгом, от которого закладывало уши.

Улыбка скользнула по губам. Это был звук будущего. Звук, который скоро станет единственной музыкой, звучащей на этом острове.

Крид подошел к парапету, глядя на бурлящую воду пролива. Мороз крепчал. Камни покрывались коркой льда. Но внутри пульсировала уверенность.

— Скоро, — прошептал голос в пустоту. — Скоро этот мир забудет, как молиться. Но он навсегда запомнит, как строить.

Штарк подошел сзади, неся в руках кожаную флягу.

— Настойка из трав и спирта. Помогает забыть о холоде. Будем ли выступать завтра, или дадим воинам еще день на грабеж монастырских винных погребов?

— Завтра выступим на горные баронства. Очистим путь к Палермо. Гнезда старой веры должны быть разорены.

Пальцы сжали флягу. Горло обожгло ледяным огнем.

— Пленных рыцарей не брать. Только мастеровых и тех, кто способен держать перо. Остальные — лишь мусор в шестеренках.

Штарк кивнул и ушёл прочь, отдавать приказы.

Крид остался один на вершине руин. Ветер рвал плащ, но тело не дрожало. Впереди была вечность, заполненная чертежами, кровью и белым порошком извести. Самая увлекательная игра из всех, что довелось начинать.

Пора было заканчивать с Мессиной. Город уже стал частью чертежа. Теперь на очереди был весь остальной мир.

Взгляд в последний раз окинул строительную площадку. Дети под присмотром воинов уже таскали корзины с песком. Будущие механики этого мира начинали свой путь с самого низа. С тяжести земли и холода камня.

Именно так и куется настоящая империя. Без соплей и без жалости.

Шагнул вниз, в гущу стройки. Работа не ждет. Колесо истории должно крутиться, даже если оно размалывает в пыль всё, что стоит на его пути.

И Крид был тем, кто крутил это колесо.

— Владыка Крид! — Один из десятников, перемазанный белой пылью, подбежал, тяжело дыша. — В подземельях старого аббатства нашли тайный ход. Ведет глубоко в скалы. Там слышны голоса… Говорят на латыни, поют…

— Поют? Значит, еще не поняли, что их время вышло.

Рука легла на рукоять меча.

— Штарк! Бери десяток панцирников и многозарядный арбалет. Пойдем, послушаем их предсмертную песнь. Стерилизация должна быть полной. Никакой заразы в фундаменте нового училища.

Шагнул в сторону черного зева подземелья. Тьма манила, обещая новую порцию крови и знаний.

Зима тысяча двести пятьдесят первого года только начинала свой кровавый танец. И Крид вел в этом танце, не сбиваясь с ритма.

Мир должен был измениться. И он менялся прямо сейчас, под звуки топоров и крики умирающих священников.

Геометрия власти была проста: тот, кто владеет расчетом, владеет жизнью. Остальные — лишь материал для строительства.