У ног валяется крупный кусок мяса в неплохой миланской бригантине. Командир засады. Позвоночник перебит ударом тяжелого приклада, ноги безжизненно вытянуты под неестественным углом. Изо рта непрерывно пузырится розовая пена.

Присесть на корточки, игнорируя натекшую лужу крови. Взгляд холодных, безразличных глаз впивается в искаженное мукой лицо.

— Хорошая засада. Скверное исполнение.

Голос звучит тихо, почти ласково.

Наемник скалит желтые зубы, пытаясь выплюнуть кровавый сгусток в лицо. Слюна не долетает, жалко падая на кожаный колет.

— Пошел… в ад… церковная… сука.

Губы растягиваются в искренней, понимающей усмешке. Столько пафоса на пороге вечной пустоты. Люди так отчаянно хотят умереть красиво, но всегда умирают в грязи и собственных нечистотах.

Снимать перчатку с правой руки — одно удовольствие. Холодный горный воздух приятно холодит голую кожу.

Никаких раскаленных щипцов, дыбы или испанских сапог. Пыточные инструменты — костыли для бездарностей. Истинная боль скрывается на кончиках пальцев.

Ладонь плавно опускается к рваной, открытой ране на боку командира. Пальцы медленно, без суеты погружаются прямо в горячее, пульсирующее мясо. Нащупать скользкий край сломанного ребра.

Жестко, безжалостно надавить.

Истошный, нечеловеческий визг рвет горную тишину, заглушая стоны остальных раненых. Тело наемника выгибается жуткой дугой, глаза закатываются, обнажая влажные белки.

Пальцы внутри чужого тела делают короткий, проворачивающийся жест.

Визг срывается на булькающий сип.

— Имя. Кто слил маршрут?

— А-а-а-хх… Дом… Донати… — слова вываливаются вместе с кровавой пеной и обрывками рассудка. — Вчера… ночью… золото… птица прилетела… Верона… патриции…

Пальцы брезгливо покидают распоротую плоть. Кровавые ошметки капают на белый снег.

Значит, недорезанная аристократия Вероны решила сыграть ва-банк. Скинулись на лучшую горную падаль, чтобы перехватить казну на пути к ледникам и разом обнулить власть нового Епископа. Дерзко. Глупо. И смертельно.

Взгляд умирающего наемника внезапно фокусируется на левом плече. Там, где всего пару минут назад зияла глубокая дыра от арбалетного болта, обильно присыпанная горящим порохом.

Обугленная, черная корка начинает с сухим треском лопаться. Куски мертвой плоти осыпаются вниз, обнажая абсолютно новую, бледно-розовую, девственно чистую кожу. Ни шрама. Ни единого следа. Регенерация бессмертного организма безжалостно пожирает любые увечья.

Зрачки командира расширяются до предела, вбирая в себя первобытный, хтонический ужас. Боль отступает перед лицом невозможного, ломающего все законы мироздания факта.

— Ты… не человек… дьявол… — хрипит он, пытаясь отползти на одних руках.

— Я — твое лучшее оправдание на Страшном Суде. Скажешь апостолу Петру, что шансов не было.

Лезвие засапожного ножа мелькает в морозном воздухе стремительной серебряной вспышкой. Плавное, выверенное тысячелетиями движение. Острая сталь чертит глубокую, красную улыбку от уха до уха.

Теплый фонтан заливает снег, смывая остатки чужого страха. Тело дергается в последний раз и обмякает навсегда.

Подняться в полный рост. Вытереть окровавленный клинок о чистый участок плаща мертвеца. Нож с тихим щелчком возвращается в ножны.

Обернуться.

Штарк стоит в десяти шагах, опираясь на двуручник. Ветеран видел достаточно смертей, но сейчас его лицо бледнее альпийских вершин. Он тоже видел, как затягивается рана. Видел, и благоразумно решил сделать вид, что ослеп. Идеальный генерал.

— Грузите трупы в ущелье. Соберите болты, порох экономить, — голос звучит ровно, холодно, как лязг затвора. — До ледника рукой подать.

Подойти к вороному жеребцу. Танатос нервно прядает ушами, косясь на кровь.

— Ганс.

— Да, Владыка?

— Дом Донати и их друзья из Городского Совета. Запомни это имя. Когда мы вернемся в Верону, я хочу, чтобы улицы пахли жареным мясом. Мы устроим им такую ночь длинных ножей, что Римская Империя покажется детским утренником.

Ухмылка хищника, предвкушающего долгую, кровавую охоту, обнажает ровные белые зубы.

— Но сначала — накормим Дракона. Выдвигаемся!

Ветер воет. Снег под ногами обращается в ледяную пыль. Кони встают, роняют пену. Чуют зверя. Дальше скотина не пойдет.

Взгляд на Штарка. Воевода посинел от стужи, пальцы побелели на луке седла.

— Распрягайте. Потянут люди.

Десяток ратников молча впрягаются в лямки. Жилы трещат, подошвы скользят по льду, оставляя кровавый след. Телеги с мерзким скрипом ползут к черному зеву пещеры.

Вход обдает жаром, как из горна. Под ногами хрустит пепел, сменяясь гладким камнем. Воины замирают, объятые страхом.

Жесткий кивок.

Телеги кренятся. Золотой поток с грохотом рушится на черные плиты. Златники, кубки, разорванные гривны растекаются сияющей лужей.

В глубине рождается гул. Земля дрожит. Серебряный холм шевелится. Во тьме вспыхивают два ока.

Аргент.

Ратники падают ниц. Штарк вжимается в стену. Смертные узрели древнюю силу.

Шаг вперед. Прямо к злату. Взгляд встречается с драконьей бездной. Никаких поклонов.

— Первый взнос, Змей. Треть от всего, чем торгуют в Вероне.

Огромная морда опускается. Жар палит волосы. Аргент втягивает запах сокровищ. Урчание сотрясает своды.

— Мало… — голос звучит прямо в голове. — Но для начала сойдет. Смертные стали богаче.

Ухмылка.

— Они стали трусливее. Эту трусость легко обратить в монету. Золото будет течь рекой, пока твое имя бережет город. Тебе даже не придется вставать.

Драконьи очи сужаются.

— А где то, что жжет нутро? Местная вода пресная.

Взмах рукой. Штарк подкатывает дубовую бочку. Кованый мысок пробивает днище. В жаркую пещеру врывается резкий дух хмельного зелья.

Из-за пазухи появляется фляга.

— За уговор.

Глоток обжигает нутро. Дракон опускает морду. Язык слизывает влагу вместе с щепками. Из ноздрей вырывается дым.

Аргент поднимает голову. С лязгом серебряная чешуя отрывается от груди. Грохот падения сотрясает пол. Камень под ней плавится.

— Знак Завета, — рокочет в мозгу. — Покажи им, чей ты пастух, Мертвец.

Подойти к раскаленной стали. Гладкий край греет ладони. Лучший довод для послов.

Разворот.

— Грузите дар на телегу, воевода. Уходим.

Ледяной ветер бьет в спину. Спуск идет быстро. Пустые телеги громыхают на ухабах.

У подножия гор из сугроба бесшумно вырастает серая тень. Ассасин.

Шаг навстречу, оставляя стражу позади.

— Говори.

Голос Старца Горы шелестит, как сухая трава:

— Рим пришел в движение. Папа в ярости из-за снятых колоколов. В Верону едет легат. С ним две сотни наемников и право судить за ересь.

Холодная улыбка. Святые отцы решили показать зубы.

— Что кесарь?

— Фридрих получил порох. Осада Милана началась. Пушки бьют по стенам, враги в панике.

— Добро. Пусть братья следят за легатом. Травить не надо. Слишком легкая смерть для посланника Рима.

Тень растворяется в метели так же бесшумно, как и появилась.

Ночной лагерь. Костер с шипением жрет ветки. Пахнет дымом и жареным мясом.

Штарк сидит напротив, глядя в огонь. Руки еще подрагивают.

— Воевода.

Взгляд немца отрывается от пламени.

— Рим шлет догляд. Легат и две сотни швейцарских псов. Хотят знать судьбу колоколов.

Штарк мрачнеет, берется за рукоять меча.

— Прикажешь перебить на перевале? Скажем — разбойники.

— Нет. Пусть дойдут. Пусть увидят кузни, новые латы рати и пустые колокольни. Встретим по закону гостеприимства. Выстави пушки на площади. Заряди мелкой сечкой.

Лицо воеводы вытягивается.

— Против папского легата в сердце города? Это война с Церковью.

Взгляд поднимается к черному небу.

— Церковь — это я. И если Рим не согласен, Рим придется сжечь.

Солнце еще не успело выкатиться из-за горизонта, и город тонул в сизых, стылых сумерках. Тяжелые кованые ворота Сан-Зено разверзлись бесшумно — Ганс не жалел масла, чтобы сталь не смела скрипеть в присутствии хозяина. Гвардейцы в начищенных кирасах застыли вдоль стен живыми изваяниями.