— Говори.

Голос убийцы сухой и бесцветный, как песок сирийской пустыни.

— Совет Десяти в Венеции понес невосполнимую утрату, Владыка. Трое старейшин не проснулись. Диагноз лучших лекарей Республики — остановка сердца от ночных излишеств. Яд сработал безупречно. Никакой пены. Никаких судорог. Никто ничего не заподозрил.

Короткий, удовлетворенный кивок.

Флакон с цианидом окупился сполна. Венеция обезглавлена на самый критический срок. Пока слепые дожи будут делить кресла и грызть друг другу глотки за власть в Совете, хваленый венецианский флот останется мирно гнить в доках. Никаких ударов в спину.

— Отличная работа. Передай братьям в лагуне — пусть залягут на дно. Слушать. Запоминать. Искать тех идиотов, кто попытается занять пустые места слишком быстро и нагло.

Тень растворяется в утренней дымке так же бесшумно, как и появилась.

Идеальный, отлаженный механизм. Не задает лишних вопросов. Не требует дополнительных выплат. Только слепая, фанатичная вера в нового, бессмертного пророка.

Взгляд на утреннее небо.

Никаких грозовых туч. Никаких мифических воронов. Только чистое, холодное, равнодушное солнце.

Реальность всегда лучше любых, даже самых эпичных снов. В реальности можно потрогать результат руками. Можно почувствовать липкий запах чужого страха. Можно пересчитать звонкие монеты.

Черный жеребец Танатос уже оседлан. Конюх держит мокрые поводья дрожащими руками, боясь поднять глаза.

Вскочить в седло. Знакомый скрип натянутой кожи. Приятная тяжесть меча на левом бедре.

Взгляд поверх толпы закованных в сталь гвардейцев.

— Выдвигаемся.

Тяжелая колонна медленно, с натужным скрежетом трогается с места. Железные ободья колес высекают искры из брусчатки.

Выезд за монументальные городские ворота.

Свежий, колючий ветер бьет в лицо. Сладковатый запах полыни мешается с вонью конского пота.

Впереди — Альпы. Острые, белые клыки на горизонте, вонзающиеся в синеву неба. Там ждет ненасытный Дракон.

Губы снова растягиваются в кривой, циничной ухмылке.

Античные боги мертвы. Остались только чудовища. И самое опасное из них прямо сейчас уверенно сжимает поводья.

Плотная, серая грязь хлюпает под тяжелыми подковами с мерзким, чавкающим звуком. Дорога на север, пробитая еще римскими легионами, давно превратилась в разбитую, обледенелую колею. Острый, пронзительный ветер спускается с альпийских ледников, неся с собой запах сырого камня, прелой хвои и надвигающегося ночного заморозка. В долинах Ломбардии сейчас тепло, но здесь, на подступах к перевалу, природа диктует свои суровые, вымораживающие правила.

Скрип. Непрерывный, монотонный, сводящий челюсти скрежет несмазанных деревянных осей. Тридцать тяжелых телег, доверху груженных золотом, серебром и драгоценностями, медленно ползут вверх по склону. Тяжеловозы хрипят, из их широких ноздрей вырываются густые клубы пара, тут же оседающие инеем на кожаных ремнях сбруи. Запах конского пота — едкий, кислый, животный — намертво въелся в морозный воздух.

Взгляд холодных голубых глаз скользит по колонне. Двести отборных гвардейцев. Лучшие псы Штарка. В Вероне они выглядели грозно в своих новеньких штампованных кирасах, пугая горожан надменными лицами. Здесь, на фоне равнодушных, упирающихся в небо скал, это просто куски хрупкого, замерзающего мяса. Пальцы солдат посинели, судорожно сжимая древки алебард и ложа тяжелых аркебуз. Зубы выстукивают жалкую дробь. Страх. Животный, первобытный ужас перед горами сочится из каждой поры. Люди не знают, куда именно идут, но инстинкты визжат, умоляя повернуть назад.

Губы растягиваются в презрительной, кривой усмешке. Смертная плоть. Невероятно жалкий, бракованный материал. Достаточно слегка понизить температуру, убрать горячую похлебку и мягкую постель, как вся человеческая спесь мгновенно испаряется, оставляя лишь дрожащий комок нервов.

Пальцы в кожаных перчатках привычно поглаживают жесткую гриву вороного жеребца Танатоса. Собственное тело работает с пугающей, идеальной эффективностью. Новая кожа, запеченная в пламени Серебряного Дракона, игнорирует пронизывающий ветер. Легкие ровно качают ледяной воздух. Никакой усталости. Никакой боли в суставах. Только звенящая, математическая ясность ума.

Большая игра запущена. Шестеренки провернулись, с хрустом перемалывая старые устои.

Прямо сейчас, пока ободранные колеса месят грязь, Фридрих Гогенштауфен уже должен стягивать свои закованные в сталь полки к стенам Милана. Старый имперский лис наверняка потирает руки, предвкушая скорую победу. Чертежи Леонардо жгут карманы. Медные стволы, отлитые из переплавленных святых колоколов, скоро выплюнут первый сноп огня. Ядра с оглушительным грохотом врежутся в древнюю кладку, разрывая плоть гвельфов в кровавые ошметки.

Дым. Крики. Воющая от ужаса толпа. Запах сгоревшего пороха и жареного человеческого мяса.

В груди разливается теплое, тягучее удовлетворение. Идеальная геометрия хаоса. Империя и Милан радостно захлебнутся кровью друг друга, даже не подозревая, кто именно держит в руках невидимые нити. Кукловод всегда остается в тени.

Ладонь лениво ложится на кожаную седельную сумку, где тихо позвякивает серебряная фляга с чистым ректификатом. Глоток «Северного Духа» сейчас пришелся бы кстати, но разум требует кристальной трезвости. Впереди ждет сделка. Самая масштабная, самая безумная коррупционная схема в истории этого гнилого мира. Выплата дани крылатому хтоническому монстру.

От воспоминаний о драконьем дыхании фантомный жар пробегает вдоль позвоночника. Секунда абсолютного распада. Боль, превышающая любой мыслимый порог. И возрождение из пепла. Чешуйка Аргента, спрятанная во внутреннем кармане колета, слегка пульсирует, словно отвечая на близость своего хозяина. Радиация древней магии.

— Владыка.

Глухой, сорванный голос вырывает из размышлений. Рядом ровняет шаг конь Штарка. Генерал выглядит скверно. Лицо приобрело землистый, серый оттенок, квадратная челюсть стиснута до скрипа эмали. Под глазами залегли глубокие, черные тени.

— Лошади выдыхаются, — Штарк кивает на тяжело дышащих першеронов, тащащих первую телегу. — Уклон становится круче. Грязь подмерзает, копыта скользят. Еще пара лье, и повозки встанут намертво. Прикажете разбить лагерь? Разжечь костры?

Взгляд холодных, как альпийский лед, глаз впивается в лицо генерала.

— Лагерь? Костры? Теплый эль и сказки на ночь, Ганс?

Тон звучит ровно, но от слов веет такой могильной стужей, что Штарк невольно втягивает голову в плечи.

— Мы не на загородной прогулке. Этот металл должен оказаться в пасти ледника до заката. Если лошади не могут тянуть… значит, впрягай людей. У тебя двести крепких, откормленных на веронских харчах ублюдков. Пусть толкают. Пусть ломают спины, рвут жилы, харкают кровью на камни, но телеги не должны останавливаться.

Генерал судорожно сглатывает. Во взгляде читается робкая попытка возразить, сослаться на усталость, на падающий боевой дух. Но один вид абсолютно спокойного, нечеловечески неподвижного лица в седле вороного жеребца затыкает любые оправдания еще до их рождения.

— Будет исполнено.

Штарк разворачивает коня и галопом несется вдоль колонны, хрипло раздавая приказы. Спустя минуту раздаются свистящие удары плетей, отборный немецкий мат и сдавленные стоны солдат, вынужденных наваливаться плечами на грязные, обледенелые борта повозок. Темп немного возрастает.

Людишки. Жалкие, ленивые механизмы. Работают только из-под палки. Страх — единственное топливо, способное заставить биомассу двигаться быстрее.

Ущелье сужается. Отвесные скалы нависают по бокам мрачными, давящими сводами. Солнечный свет сюда почти не проникает. Глубокие тени сплетаются в густую, липкую паутину. Тишина становится неестественной, звонкой. Замолкают даже птицы. Только хруст льда, скрип дерева и тяжелое, рваное дыхание двуногих тягловых животных.

Внутренний радар, отточенный тысячелетиями выживания в самых грязных мясорубках истории, внезапно подает тихий, тревожный сигнал. Кожа на затылке едва заметно стягивается. Запах.