— Несите столы прямо сюда, на мороз, — бросил презрительно, отворачиваясь от коленопреклоненной толпы. — Несите чистые пергаменты, гусиные перья и чернила. Будете писать новый закон, глядя на то, как догорает старый. А если в чернильницах замерзнет вода — пишите собственной кровью. К утру Кодекс Вероны должен быть готов и скреплен вашими именными печатями.

Штарк, наблюдавший за расправой с каменным спокойствием, коротко кивнул десятникам. Солдаты немедленно принялись пинками поднимать покорных правоведов, гоня в уцелевшие аудитории за письменными принадлежностями.

Оставил внутренний двор, пропахший горелой телячьей кожей и свежей смертью. Суровое дело сделано. Болонья пала не только физически, лишившись каменных веж и наемной стражи. Болонья пала духовно, собственными руками создавая юридические кандалы для всей грядущей империи.

Впереди ждали теплые, богатые палаццо патрициев, уже очищенные от прежних хозяев верными алебардщиками. Ждало терпкое тосканское вино в серебряных кубках и мягкие шелковые перины. Ждали испуганные, покорные дочери надменных нобилей, готовые на любые унижения ради сохранения собственных жизней. После холодной, жестокой сечи и крови на пергаментах требовалось немедленно окунуться в горячий, всепоглощающий разврат, дабы смыть с души пепел разрушенного мира. Триумф победителя обязан завершаться в лоне абсолютного сладострастия.

Сумрак зимней ночи опустился на изуродованные улицы покоренной Болоньи. Врата Учености истошно вопили, содрогаясь от хрипов добиваемых нобилей и пьяного гогота мародеров. Железная рать безжалостно пожирала законную добычу. Просторные покои бежавшего городского подесты превратились в ставку. Высокие своды, расписанные ликами святых и древних философов, безмолвно взирали на творящееся богохульство. Тяжелые кованые сапоги, покрытые бурой коркой засохшей крови, грубо попирали гладкий мрамор, устланный драгоценными персидскими коврами.

В огромном каменном очаге жарко трещали разрубленные алебардами резные кресла и створки дорогих шкафов. Огонь щедро дарил тепло, выгоняя из костей стылую ломбардскую стужу. Густое тосканское вино медленно лилось в массивный золотой потир, обильно украшенный крупными рубинами. Еще на утренней мессе церковная утварь служила епископу, а нынче исправно утоляла жажду нового хозяина.

Дубовые двери с глухим стуком распахнулись, впуская ледяной сквозняк и запах гари. На пороге возник Штарк. Закованный в мятые, посеченные мечами латы воевода тяжело ступал по коврам, оставляя грязные следы талого снега и копоти. Следом двое дюжих пехотинцев с натугой втащили исполинский, окованный железом сундук. Крышка с протяжным лязгом откинулась, являя взору тусклый блеск награбленного. Золотые флорины, тяжелые серебряные слитки, россыпи ограненных рубинов и изумрудов вперемешку с сорванными жемчужными ожерельями.

— Казна городской ратуши и тайные сбережения гильдии суконщиков, — хрипло доложил старый рубака, утирая измазанное сажей лицо латной рукавицей. — Солдаты выпотрошили все купеческие кварталы до последнего медного гроша. Скрытые подвалы ломятся от отборного зерна, копченых окороков и бочонков с добрым вином. Паства сыта, пьяна и безмерно довольна. Бунтовщики из низов вздернули остатки городского совета на крепостных зубцах, а распятия сбросили в сточные канавы. Град полностью растоптан.

Долгий глоток терпкого вина обжег горло. Хмельное тепло привычно разошлось по уставшим мышцам.

— Дай рати три полных дня на кровавую потеху. Пусть грабят, жгут и насилуют до полного изнеможения. Чернь пролила пот и заслужила право вдоволь напиться господской крови. Но на рассвете четвертого дня медные трубы обязаны протрубить сбор. Всякого, кто не встанет в строй или потянется за лишней серебряной чашей после срока, вешать на ближайшем дереве без малейшего суда. Железная дисциплина не должна расплавиться в огне первой великой победы.

Штарк согласно склонил седую голову. Суровое лицо воеводы оставалось непроницаемым.

— Зима лютует, государь. Мороз крепчает с каждым часом. Апеннинские перевалы наглухо завалены глубоким снегом, дороги превратились в ледяные скаты. Переход во Флоренцию станет сущим адом для пешего воинства. Обозные лошади начнут падать от бескормицы и стужи, а тяжелые пушки намертво завязнут в сугробах.

— Запрягайте в орудийные упряжки пленных кондотьеров, уцелевших стражников и болонских патрициев, — приказ прозвучал холодно, без единой ноты сострадания. — Пусть спесивые господа, привыкшие к мягким перинам, тянут неподъемные медные стволы Леонардо сквозь снежные заносы. Упавших немедленно добивать копьями, дабы не задерживали ход колонн. Армия обязана пересечь горы стремительно, до того, как флорентийские ростовщики успеют нанять новую швейцарскую пехоту и укрепить высокие стены. Золотая гидра должна быть задушена в собственном логове, покуда не оправилась от животного страха.

Воевода вновь кивнул, принимая неумолимую логику грядущего броска. Затем чуть заметно усмехнулся, махнув рукой застывшим у дверей стражникам.

— Добыча бывает не только из звонкого золота и холодного серебра. Верные десятники обыскали тайные комнаты палаццо и отобрали лучший, самый сладкий полон. Дочери тех самых седых правоведов и надменных нобилей, что еще утром смели плевать с высоких стен на наши темные знамена.

Алебардщики грубо втолкнули в залу стайку молодых дев. Пленницы жались друг к другу, словно перепуганные насмерть голубки перед броском голодного ястреба. Изысканные шелковые платья изорваны в клочья, обнажая нежную, бледную кожу и глубокие царапины. Роскошные, тщательно уложенные служанками волосы нынче растрепаны и спутаны. В глазах плескался первобытный, сковывающий конечности ужас, смешанный с жалкими остатками врожденной дворянской гордости.

Тяжелый соболий охабень мягко соскользнул с плеч на мраморный пол. Оставил рубиновый потир на каминной полке и медленным, хищным шагом приблизился к дрожащим пленницам. Девы судорожно отшатнулись, но скрещенные древки алебард намертво преградили путь к отступлению. Взгляд придирчиво, словно на невольничьем торжище, скользнул по точеным фигурам и заплаканным лицам. Наследницы древнейших болонских родов. Выросшие в немыслимой роскоши, вскормленные сладкой латинской поэзией, обученные изящным манерам. Нынче вся их спесь не стоила ровным счетом ничего.

Вперед, дрожа всем телом, осмелилась шагнуть одна из пленниц. Высокая, статная красавица с копной смоляных кудрей и дерзким, лихорадочно блестящим взором. Тонкие пальцы судорожно комкали разорванный ворот бархатного платья.

— Отец… седой магистр права Лоренцо, — голос девы прерывался от сдерживаемых рыданий, но подбородок оставался гордо вздернутым. — Солдаты заковали старика в цепи и заперли в холодных подвалах университета. Возьми любые выкупы, государь. Забери все фамильное золото, все виноградники и земли до последнего клочка. Только пощади. Не предавай его седины позорной смерти.

Холодная, циничная усмешка исказила губы. Железной хваткой ухватил девицу за острый подбородок, заставляя смотреть прямо в немигающие, беспощадные глаза. Пальцы сдавили нежную кожу до побеления костяшек.

— Золото Болоньи и так взято по праву сильного меча, — слова падали тяжело, безвозвратно разбивая наивные девичьи надежды. — Зачем покупать то, что можно просто забрать даром? Жизни спесивых отцов нынче зависят не от звонкой монеты. Старый мир безнадежно рухнул. Твой родитель прямо сейчас, дрожа от холода и страха, покорно пишет новый закон, провозглашающий абсолютную божественную власть над всем полуостровом.

Провел большим пальцем по влажной от слез девичьей щеке. Дева зажмурилась, покорно принимая унизительную ласку.

— Жизнь покупается исключительно покорностью. Безоговорочным, полным подчинением телом и душой. Взращенные на сладких песнях трубадуров нынче познают истинную, жестокую суть мироздания. Сила безжалостно берет все желаемое. А слабые обязаны безмолвно служить, дабы вымолить право на жалкий вздох и кусок черствого хлеба.