Жестко натянул поводья, разворачивая горячего коня. Направил закованный в черную сталь отряд прямиком в сторону старейшего университета. Туда, где за высокими каменными сводами в животном ужасе прятались знаменитые на весь мир магистры права.

Римские законы, по которым веками привык жить дряхлый крещеный мир, надлежало немедленно, безжалостно предать очистительному огню. А на дымящемся пепелище выстроить совершенно новый, непоколебимый свод правил, утверждающий абсолютную божественную власть над всем полуостровом. Знания предстояло купить. А платить за них непокорные, спесивые книгочеи будут собственной кровью. Путь к истинной власти надежно расчищен разящим железом. Настало суровое время навсегда переписать саму суть мироздания.

Кованые копыта гулко застучали по гладким мраморным плитам широкого внутреннего двора. Старейший университет крещеного мира, вековая обитель непререкаемых законов и седой мудрости, содрогнулся под тяжелой поступью железной рати. Изящные арочные своды и стройные колонны, помнящие тихие шаги великих мыслителей древности, ныне безмолвно взирали на вторжение грубой, беспощадной силы.

Спешился у подножия широкой каменной лестницы. Кольцо закованной в сталь гвардии мгновенно сомкнулось, оттесняя жмущихся к стенам обитателей Врат Учености.

Алебардщики грубо, не скупясь на тычки древками и тяжелые затрещины, сгоняли на середину двора знаменитых болонских правоведов. Седые, сгорбленные над книгами старцы в подбитых дорогим мехом мантиях испуганно жались друг к другу, словно стадо овец перед волчьей стаей. Следом стража волокла молодых школяров, насмерть перепуганных писцов и толстых университетских прелатов. Лица ученых мужей побелели от первобытного ужаса, чернильные пятна на дрожащих пальцах резко контрастировали со смертельной бледностью кожи.

Из распахнутых настежь дубовых дверей богатых хранилищ солдаты непрерывной вереницей выносили истинные сокровища Болоньи. Тяжелые, закованные в медь и серебро фолианты. Пухлые пергаментные свитки с сургучными печатями римских понтификов. Древние кодексы Юстиниана, трактаты канонического права и пыльные манускрипты безжалостно летели прямо в стылую декабрьскую грязь.

Образовалась исполинская, бесформенная гора из телячьей кожи, хрупкого пергамента и деревянных обложек. Вековой труд тысяч умов, устанавливавший правила для королей и простолюдинов, оказался свален в жалкую, попранную коваными сапогами кучу.

Властно кивнул десятнику гвардии. Закаленный рубака невозмутимо поднес чадящий смоляной факел к разорванным страницам.

Сухая бумага и пергамент занялись мгновенно. Жаркое, прожорливое пламя хищно взметнулось к свинцовому небу. Морозный воздух густо наполнился едким, специфическим смрадом горелой кожи, плавящегося воска и обугленного дерева. Огонь безжалостно пожирал старый мировой порядок. Законы, по которым столетиями привыкли судить и править, превращались в невесомый серый пепел, уносимый студеным ветром за разрушенные городские стены.

Из толпы пленников, расталкивая дрожащих коллег, вырвался высокий старец. Ректор университета, облаченный в тяжелую алую мантию, расшитую золотыми нитями. Лицо исказилось мукой неподдельного отчаяния при виде горящих трудов.

— Варвары! Богомерзкие еретики! — сорванным, дребезжащим голосом закричал старец, простирая худые руки к пылающему костру. — Что творите, безумцы⁈ Жжете свет истины! В огне гибнет само правосудие, завещанное предками! Без сих священных сводов мир неминуемо рухнет в пучину дикого хаоса и первобытной крови!

Тяжелый шаг по брусчатке заставил ректора осечься и испуганно попятиться. Встал вплотную к седому магистру, нависая закованной в сталь скалой. Жар от пылающих фолиантов приятно согревал лицо, отражаясь кровавыми бликами на темной миланской кирасе.

— Старый мир уже захлебнулся в крови, книгочей, — слова падали тяжело, размеренно, словно удары кузнечного молота по наковальне. — Римские законы безнадежно сгнили. Правосудие, купленное за звонкий дукат флорентийских ростовщиков, не стоит даже той золы, что останется от этого костра. Правосудие вершится не пыльным пером. Истинное правосудие куется из острой стали и зиждется на абсолютной, непререкаемой силе.

Обвел холодным, немигающим взором толпу сбившихся в кучу правоведов. Ученые мужи покорно опускали глаза, не смея выдержать тяжести властного взгляда.

— Империи кесаря Фридриха пришел конец. Власть понтифика в Риме держится лишь на веронском золоте и страхе перед нашими алебардами. Подлунный мир нуждается в совершенно ином порядке. Жестком. Непоколебимом. И этот порядок нуждается в прочном бумажном фундаменте, дабы чернь и покоренные бароны знали свое точное, бесправное место.

Сделал короткий жест закованной в латную рукавицу рукой. Солдаты грубо толкнули в спины нескольких молодых школяров, заставляя пасть на колени прямо в грязный талый снег.

— Выпишите новый свод законов. Великий Кодекс Вероны, — голос зазвучал повелительно, отдаваясь гулким эхом под каменными аркадами. — Отныне слово живого пророка объявляется единственным источником права на всей земле. Всякая власть монархов, герцогов и прелатов отменяется подчистую. Жизнь, земли и золото любого жителя Италии безраздельно принадлежат Вероне. Неповиновение карается смертью через сожжение. Пишите ясно, дабы последний неграмотный батрак осознал тщетность бунта.

Ректор судорожно сглотнул, бледнея пуще прежнего. Тонкие губы презрительно скривились. Старая академическая гордость на краткий, гибельный миг взяла верх над животным страхом.

— Подобной ереси не бывать! — гордо вскинул подбородок старец, глядя прямо в немигающие глаза. — Болонские магистры никогда не осквернят пергамент столь дикими, богопротивными строками! Папа неминуемо предаст анафеме всякого, кто приложит руку к созданию тиранического свода! Лучше взойдем на костер вместе с древними манускриптами, нежели продадим бессмертные души дьяволу во плоти!

Короткая, ледяная тишина повисла над внутренним двором. Лишь яростно трещал огонь, пожирая остатки Юстинианова права.

Ни единого слова в ответ. Никаких долгих уговоров или пустых угроз. Выхватил тяжелый боевой кинжал с широким, обоюдоострым лезвием. Быстрый, неуловимый глазу рывок.

Сталь с тошнотворным, влажным хрустом вошла прямо под подбородок непокорного ректора, пробивая гортань и выходя из затылка. Глаза старца широко распахнулись в предсмертном, немом изумлении. Густая, темная кровь обильно хлынула изо рта, заливая расшитую золотом алую мантию. Выдернул клинок. Обмякшее тело грузно рухнуло на брусчатку, дергаясь в последних судорогах. Кровавая лужа стремительно расползалась по белым плитам, подбираясь к ногам окаменевших от ужаса магистров.

Медленно вытер окровавленное лезвие кинжала о меховой воротник убитого. Вернул оружие в ножны.

— Кто следующий желает оспорить волю Вероны и принять мученический венец? — спокойно, без малейшей тени гнева поинтересовался у дрожащей толпы.

Правоведы сдавленно заскулили. Непререкаемый авторитет римского права и академическая неприкосновенность оказались раздавлены одним коротким ударом холодного железа. Седые мудрецы, еще утром считавшие себя вершителями судеб, осознали простую, первобытную истину: перед лицом слепой, беспощадной силы любые философские трактаты абсолютно бессильны.

Вперед робко, на негнущихся ногах выступил тучный прелат. Ряса щедро испачкана грязью, трясущиеся руки судорожно прижимали к груди массивный серебряный крест. Мужчина тяжело рухнул на колени прямо в стылую лужу, не обращая внимания на ледяную воду.

— Пощады, великий государь, — жалко пролепетал прелат, глотая слезы и не смея отвести взгляд от мертвого ректора. — Исполним в точности! Выведем каждое слово так, как повелит мудрость пророка! Напишем самый суровый, самый справедливый свод в истории крещеного мира! Лишь сохраните жалкие жизни покорным слугам!

Остальные магистры и школяры, словно по невидимой команде, дружно попадали на колени, присоединяясь к мольбам о пощаде. Гордость Врат Учености оказалась сломлена, растоптана и смешана с грязью. Интеллект покорно, безоговорочно капитулировал перед обнаженным мечом.