Шагнул к выстроенным артиллерийским батареям. Медные жерла тяжелых бомбард хищно смотрели на древнюю кирпичную кладку. Пушкари, густо измазанные сажей, суетливо сновали вокруг исполинских орудий. Засыпали в широкие стволы мерные кожаные мешки с черным зельем. Туго, с натугой забивали толстые войлочные пыжи. Закатывали тяжелые, отлитые в веронских кузнях чугунные ядра.

— Наводите на вежи, — приказ прозвучал глухо, намертво перекрывая лязг железа и далекий гул из-за крепостных стен. — Гордыня обязана рухнуть первой. Сбейте спесь вместе с камнем. Сровняйте эти проклятые столбы с брусчаткой.

Старший пушкарь с низким поклоном поднес тлеющий пал к затравочному отверстию центральной бомбарды.

Оглушительный, чудовищный рев разорвал морозный воздух. Стылая земля судорожно содрогнулась под ногами. Из широких медных пастей вырвались длинные языки слепящего пламени и густые клубы вонючего дыма. Серый пороховой смрад мгновенно забил легкие, начисто вытесняя зимнюю свежесть.

Смертоносный чугун с жутким, тошнотворным воем пересек пространство над глубоким рвом. Тяжелое ядро с сокрушительной силой врезалось в кирпичное тело башни Гаризенды. Вековая кладка, без труда выдерживавшая удары деревянных пороков и долгие осады германских кесарей, брызнула во все стороны острыми осколками. Глухой, утробный треск расколотого камня гулким эхом прокатился над замерзшей равниной.

Залп неотвратимо следовал за залпом. Мастеровые работали слаженно, словно шестерни гигантских адских часов. Медные стволы стремительно раскалились докрасна, злобно шипя под наброшенными мокрыми тряпками. Каждое точное попадание вырывало из исполинских веж огромные, зияющие куски каменной плоти. Дробленый кирпич сыпался в ров безостановочным кроваво-красным водопадом, поднимая тучи въедливой пыли.

Гаризенда дрогнула первой. Очередное тяжелое ядро раздробило несущий нижний свод. Башня опасно, пугающе накренилась. Сверху, словно перезрелые плоды с ветвей, посыпались защитники, тщетно размахивая руками в пустом морозном воздухе. Арбалетчики разбивались о мерзлую землю, не успевая издать даже предсмертного крика. Затем древняя постройка с оглушительным, протяжным стоном переломилась пополам. Тысячи тонн камня, прогнивших дубовых балок и тяжелой черепицы рухнули прямо на городские кварталы, безжалостно погребая под собой богатые палаццо и кривые переулки. Густое облако серой пыли взметнулось до самых небес, накрывая Болонью плотным погребальным саваном.

Следом неминуемо пришел черед Азинелли. Высочайшая гордость Тосканы не выдержала сосредоточенного, методичного огня тяжелых бомбард. Широкое основание вежи превратилось в сплошную рваную рану. Исполин судорожно задрожал, медленно, неотвратимо клонясь к земле. Рухнул тяжело, с апокалиптическим грохотом, окончательно проламывая крепостную стену изнутри и доверху засыпая глубокий ров битым кирпичом. Многовековые символы старой власти обратились в жалкий прах за несколько коротких мгновений.

Образовалась широкая, зияющая брешь. Окованные железом ворота барбакана более не имели никакого значения. Рухнувшие стены создали пологий, засыпанный щебнем подъем прямо в беззащитное сердце непокорного града.

Выхватил длинный меч из ножен. Клинок тускло, зловеще блеснул в бледных лучах зимнего солнца. Лезвие властно указало на дымящийся пролом.

— Вперед! — стальной рык потонул в мерном, леденящем душу грохоте сотен барабанов.

Никакого дикого, неорганизованного воя. Никакой беспорядочной, бурлящей толпы. Закованная в сталь пехота двинулась на штурм единым, неразрывным железным механизмом. Тысячи кованых сапог одновременно ударили о промерзлую землю. Алебардщики шли плотной, ощетинившейся фалангой, опустив тяжелые древки, выставив вперед смертоносный лес острых шипов и широких лезвий.

Навстречу из-за уцелевших зубцов полетел густой град арбалетных болтов. Короткие стальные стрелы со звоном отскакивали от прочных кирас и шлемов, оставляя лишь глубокие царапины на полированном металле. Передние ряды не дрогнули, не сбили ровный шаг. Жесткая выучка намертво вколотила простое, кровавое правило: монолитный строй стократ важнее отдельной жизни. Падающих бойцов мгновенно, без единой заминки заменяли идущие следом. Железная машина неотвратимо накатывалась на каменные завалы.

В проломе фалангу поджидали наемные кондотьеры. Закованные в лучшую миланскую броню, вооруженные тяжелыми двуручными мечами и расписными ростовыми щитами, седые ветераны былых войн изготовились к кровавой сече. Наемники привыкли безнаказанно рубить легковооруженную чернь, привыкли сеять панику в рядах простолюдинов одним своим грозным видом. Но нынче старые правила войны изменились навсегда.

Столкновение высекло снопы искр. Закипела методичная, безжалостная работа.

Алебардщики ударили слаженно, словно по команде единого, незримого разума. Первый ряд фанатиков хладнокровно принял на свои кирасы удары тяжелых клинков, даже не пытаясь уклониться. Собственная боль не имела значения. Пока кондотьеры вязли в передних рядах, силясь вытащить застрявшее в железе оружие, второй ряд пехоты пустил в ход кривые стальные крючья.

Скрежет рвущегося металла намертво заглушил крики раненых. Крючья безжалостно цепляли окованные края тяжелых щитов, мощным рывком вырывая защиту из рук наемников. Цепляли за сочленения доспехов, подсекали закованные в сталь ноги. Гордые ветераны неуклюже валились на битый кирпич, тщетно пытаясь подняться. Третий ряд тут же с маху опускал широкие топоры алебард, с тошнотворным хрустом прорубая забрала и разрубая незащищенные шеи.

Никакой пощады. Никаких благородных поединков чести или требований выкупа. Лишь холодная, математически выверенная бойня. Строй защитников захлебнулся в собственной крови. Закаленные в долгих кампаниях кондотьеры, осознав полную тщетность сопротивления перед этой бездушной, слепо повинующейся приказам железной стеной, дрогнули. Начали в панике пятиться, ломая собственные ряды, спотыкаясь о трупы павших товарищей. Железная фаланга медленно, но неотвратимо вдавливала жалкие остатки гарнизона в узкие улицы Болоньи.

Тяжелая конница неспешно двинулась следом за пешим воинством. Вороной жеребец осторожно, перебирая копытами, ступал по дымящимся руинам разрушенной твердыни. Кованые подковы безжалостно давили изломанные тела убитых кондотьеров. Специфический, сладковатый запах пролитой крови, вскрытых внутренностей и горелого пороха намертво въелся в морозный воздух.

Въехал на мощеные брусчаткой улицы покоренного города. Врата Учености представляли собой ожившую картину преисподней, сошедшую с храмовых фресок.

Внутренний бунт, поднятый тайными жрецами братства, окончательно и неразрывно слился с внешним кровавым штурмом. Богатые купеческие дома полыхали неугасимым жарким огнем. Толстые резные двери выбиты вместе с петлями. Из высоких стрельчатых окон на мостовую щедро летели дорогие фламандские сукна, тяжелая серебряная посуда и разломанная изящная мебель.

Алебардщики методично, квартал за кварталом, зачищали переулки, хладнокровно добивая сопротивляющихся патрициев. На широких перекрестках суетливо сооружали наспех сколоченные из обгоревших бревен виселицы. Новая власть утверждалась через показательный, первобытный террор. Озверевшая чернь с хохотом волокла по ледяной грязи знатных господ, избивая спесивых нобилей суковатыми дубинами до полной неузнаваемости.

Штарк гарцевал рядом, брезгливо стряхивая густую кровь с широкого лезвия своего оружия.

— Град взят, — сухо констатировал воевода, холодным взором оглядывая пылающие палаццо. — Оборона сломлена подчистую. Выжившие наемники бросают мечи и истошно молят о пощаде. Патриции трусливо прячутся по глубоким винным подвалам. Железная паства работает поразительно чисто, государь. Выучка превзошла любые смелые ожидания.

— Пусть рать досыта упивается чужой кровью и золотом. Это законная, щедрая плата за пролитый пот в тренировочных лагерях, — слова процедились сквозь зубы. Ледяной взгляд устремился вглубь задымленных, кривых улиц. — Но мелкие лавочники и жирные торгаши не имеют ровным счетом никакого значения. Истинная сила этого града сокрыта вовсе не в глубоких купеческих сундуках. Сила Болоньи столетиями покоится в пыльных пергаментах и седых головах законников.