Студеный декабрьский ветер яростно рвал тяжелые суконные стяги. Промерзлая ломбардская земля гулко стонала под коваными копытами тысяч боевых коней. Впереди, сквозь густую пелену зимнего утра, проступали исполинские очертания Болоньи. Гордые Врата Учености щетинились зубчатыми стенами и десятками каменных веж. Две самые высокие башни, Азинелли и Гаризенда, надменно пронзали свинцовые тучи.

Стальная рать остановилась на расстоянии дальнего полета арбалетного болта. Бескрайнее поле покрылось ровными рядами черных походных шатров. Лес длинных ясеневых пик угрожающе покачивался на ветру. Пушкари деловито стягивали с телег тяжелые медные бомбарды, мостя пузатые стволы на дубовые колоды. Жерла грозных орудий хищно уставились на древнюю кирпичную кладку.

Взгляд холодно скользил по крепостным стенам. Спесивые патриции и наемные кондотьеры спешно стягивали городское ополчение. Выкатывали тяжелые камнеметы и кипятили смолу в огромных чугунных котлах. Глупцы свято верили в неприступность старых твердынь. Верили в толщину камня и спасительную силу золотого дуката. Совершенно не осознавали, какая буря пришла по их души.

Рядом тяжело спешился Штарк. Закованный в темный миланский доспех воевода хмуро оглядел укрепления, растирая закоченевшие в латных рукавицах пальцы.

— Ров глубок, а стены кладены на совесть, — лязгнул железом голос старого рубаки. — Кондотьеры выставили на вежах лучших стрелков. Осада грозит затянуться до весенней распутицы. Смерды начнут мереть от лютой стужи пуще, чем от вражеских болтов.

Жесткая усмешка тронула обветренные губы.

— Долгая осада — удел беззубых старцев. Верона не станет гноить верную паству в промерзлых траншеях. Болонья падет быстро, захлебнувшись дурной кровью. Врата откроются изнутри.

Тяжело опустил ладонь на эфес длинного меча. Короткий взмах рукой послужил приказом.

— Выкатывай пушки на прямую наводку. Жги запалы. Пусть изнеженные книгочеи услышат голос новой империи. А сам готовь тяжелую конницу. Едем к главным вратам толковать с гордецами.

Вороной жеребец недовольно всхрапнул, пуская густые клубы пара из ноздрей. Отряд закованных в черную сталь гвардейцев размеренным шагом двинулся к высокому барбакану. Кованые копыта звонко дробили намерзший лед. Каждый шаг отдавался гулким эхом, вселяя ужас в сердца защитников древнего града.

Остановили коней у самого края глубокого рва. Сверху, с высоты неприступных зубцов, вниз смотрели десятки натянутых самострелов. На надвратной башне показался сам подеста. Тучный, облаченный в дорогие меха и генуэзский бархат градоначальник. Вокруг толпилась сверкающая золотом свита и закованные в броню наемники.

— Кто смеет тревожить покой вольного града Болоньи в столь студеную пору⁈ — надрывно выкрикнул подеста, пытаясь скрыть предательскую дрожь. — Уводите оборванцев прочь! Казна полна серебра, а подвалы ломятся от отборного зерна! Город выдержит любую осаду, а германский кесарь неминуемо пришлет конницу на выручку верным вассалам!

Холодный, пробирающий до костей смех сорвался с губ. Смех, начисто лишенный веселья. Лишь ледяное презрение к слепому глупцу.

— Кесарь Фридрих гниет в сырой земле! — голос прогремел над стылой равниной раскатом грома, заставляя защитников на стенах попятиться. — Германская корона упала в грязь! Священная Римская империя мертва! Осталась лишь Верона и ее стальная воля!

Выдержал звенящую паузу. Слова отравили надежду вернее сильного яда.

— Открывайте ворота! Сложите оружие и принесите клятву верности новому владыке. Отдайте древние фолианты и своды законов. Тогда сохраните жалкие жизни и малую толику нажитых богатств. Отказ означает тотальное истребление. Пощады не будет ни старцам, ни седым магистрам университета. Город будет предан очистительному огню до последнего камня.

Надменные патриции на стене возмущенно загомонили. Предводитель наемников, щеголяющий яркими плюмажами на шлеме, презрительно сплюнул вниз, хватаясь за рукоять меча.

— Смерды и еретики! — завизжал подеста, багровея от ярости и липкого страха. — Болонья не склонится перед тираном! Арбалетчики! Бейте бешеных псов!

Коротко дернул поводья. Вороной жеребец плавно развернулся. Металлический лязг взводимых самострелов эхом прокатился над замерзшим рвом. Но ни один кованый болт не успел сорваться с натянутой тетивы.

Далеко позади, в плотных рядах веронской армии, оглушительно ухнула тяжелая медная бомбарда. Чугунное ядро со страшным воем пронеслось над головами. С тошнотворным хрустом врезалось прямо в верхушку надвратной башни. Каменная крошка и острые осколки кирпичей смертоносным дождем обрушились на защитников. Спесивый подеста с воплем отшатнулся, падая прямо в лужу крови разорванного пополам стражника.

Громовой выстрел послужил долгожданным сигналом. Сигналом не для осаждающих войск, а для тех, кто уже давно находился внутри обреченного города.

На узких кривых улицах Болоньи, в грязных нищих слободах и темных переулках мгновенно вспыхнуло жаркое пламя. Тайные жрецы веронского братства дали отмашку. Месяцы пламенных речей в подземельях принесли кровавые плоды. Тысячи одурманенных, вечно голодных пополанов с диким звериным воем бросились на городскую стражу.

В свинцовое небо взметнулись жирные столбы черного дыма. Запылали богатые купеческие склады, вспыхнули переполненные амбары с тем самым отборным зерном. Голодная чернь безжалостно резала глотки кондотьерам их же кинжалами. Кровь обильно полилась по мерзлой брусчатке, смешиваясь с талым снегом. Врата Учености стремительно превращались в ревущий котел.

Неспешно возвращался к раскинутому лагерю. Доносящиеся из-за высоких стен крики ужаса, тревожный звон набата и яростный рев толпы ласкали слух. Гордый город пожирал сам себя изнутри. Старые твердыни оказались совершенно бессильны перед ядом фанатичной веры, впрыснутым в самое сердце врага.

Спешился у большого черного шатра. Слуги проворно подхватили поводья тяжело дышащего скакуна. Взгляд вновь устремился на затянутую дымом Болонью.

Врата скоро падут. Знаменитый университет покорно склонит голову перед стальным порядком. Древние пергаменты будут переписаны свежей кровью непокорных. А на измятых шелковых простынях захваченных палаццо вновь будет править бал безудержный разврат, щедро вознаграждая за проделанную работу.

Великая жатва в Италии началась. Непокорная Болонья стала лишь первым спелым колосом на бескрайнем поле грядущих завоеваний.

Густой, едкий дым горящих предместий низко стлался над промерзлой равниной. Декабрьская стужа безжалостно сковала ломбардскую землю, превратив изрытую копытами грязь в твердый, звенящий камень. Впереди, за широким оборонительным рвом, угрюмо возвышались Врата Учености. Гордая Болонья щетинилась сотнями каменных зубцов и десятками дозорных веж. А над толстыми стенами, пронзая тяжелые свинцовые тучи, надменно высились исполины — Азинелли и Гаризенда. Вековые, нерушимые символы старой дворянской власти, бросающие молчаливый вызов железному порядку.

Холодный ветер яростно трепал тяжелые суконные стяги. Рать замерла в ледяном ожидании. Никакого гвалта, суеты или беспорядочного движения, присущего диким ордам. Вчерашние пахари и нищие батраки навсегда сгинули в пламени тренировочных лагерей. Горнило жестокой муштры выковало совершенно иной, пугающий монолит.

Взгляд медленно скользнул по ровным, безупречным прямоугольникам пеших баталий. Смерды облачились в клепаную сталь. Прочные, тускло блестящие на зимнем солнце кирасы надежно прикрывали груди. Глубокие железные шлемы полностью скрывали лица, оставляя лишь узкие прорези для глаз, горящих фанатичным огнем. В мозолистых руках, привыкших к плугу, нынче смертоносной хваткой сжимались тяжелые алебарды. Острые топоры для рубки рыцарских щитов, длинные шипы для пробития кольчуг и кривые крючья для стаскивания всадников из седел. Войско научилось держать монолитный строй. Животный страх перед плетью уступил место слепой, непоколебимой вере.