— Узрите! — истошно, срывая связки, закричал жрец, указывая окровавленным клинком на балкон. — Живой бог явился пастве! Несущий сталь и карающее пламя! Отринувший лживых прелатов и даровавший истинную силу простым мужам!

Толпа завыла с новой, пугающей силой. Батраки в исступлении били лбами о грязные камни мостовой. Женщины рвали на себе волосы, истерично рыдая от благоговейного ужаса и неистового восторга.

— Вороги посмели ступить на священную землю Вероны! — продолжал надрываться вестник, хватая ближайшего генуэзца за растрепанные волосы и грубо вздергивая голову пленника вверх. — Жадные торгаши желали выведать тайны наших верфей! Желали украсть секрет черного зелья! Какова будет воля пророка⁈

Мертвая, звенящая тишина мгновенно, словно по взмаху невидимой длани, накрыла огромную площадь. Десятки тысяч глаз с безумной надеждой и первобытным страхом устремились вверх. Смерды затаили дыхание, жадно ловя каждый жест, каждое мимолетное движение закованной в сталь фигуры.

Холодный, равнодушный взгляд скользнул по жалкой кучке связанных лазутчиков. Генуэзцы с затаенным ужасом смотрели в ответ, беззвучно шевеля разбитыми губами, тщетно моля о пощаде. Милосердие давно покинуло эти земли, уступив место голой, беспощадной целесообразности.

Медленно, неотвратимо, словно опуская лезвие тяжелой гильотины, кивнул. Один короткий, едва заметный жест. Смертный приговор, не подлежащий никакому обжалованию.

Площадь взорвалась. Жрец торжествующе взревел, вонзая ритуальный нож глубоко в горло первого пленника. Горячая алая струя щедро брызнула на серые камни. Но толпе этого показалось мало. Обезумевшая чернь с диким, нечеловеческим рыком бросилась вперед. Кольцо мгновенно сомкнулось.

Сотни мозолистых рук вцепились в оставшихся лазутчиков. Оборванцы рвали плоть врагов голыми зубами. Били тяжелыми булыжниками, выломанными из мостовой. Топтали коваными башмаками. Жуткий, тошнотворный хруст ломаемых костей и истошные, захлебывающиеся кровью предсмертные вопли быстро потонули во всеобщем реве кровавого торжества.

Смерды приносили страшную жертву новому божеству. Упивались собственной жестокостью и безнаказанностью, свято веря в праведность творимого зверства.

Стоял совершенно неподвижно, не отрывая взгляда от жуткой расправы. Лицо, подобно высеченной из цельного гранита маске, не выражало ни капли сострадания или брезгливости. Абсолютная власть требовала абсолютной, слепой покорности. А покорность лучше всего скреплялась совместно пролитой кровью и жестокой круговой порукой. Отныне эти измазанные в чужой крови батраки никогда не смогут вернуться к прежней, мирной жизни пахарей. Стали верными, цепными псами режима, готовыми по первой команде разорвать любого закованного в броню рыцаря.

Когда от пленников остались лишь бесформенные, растоптанные куски мяса, властно поднял закованную в латную рукавицу руку.

Волнение мгновенно улеглось. Чернь замерла, тяжело, со свистом хватая ртом воздух. Окровавленные лица благоговейно обратились к высокому балкону.

— Вы пролили кровь врагов! — голос раскатился над площадью громовым набатом, многократно усиленный каменным эхом дворцовых стен. — Вы доказали верность! Верона принимает жертву!

Толпа ответила фанатичным, согласным гулом.

— Отныне нет страха перед чужими легионами! Нет страха перед лживыми церковными отлучениями! — чеканил слова, вбивая фразы в восприимчивые умы подобно каленым гвоздям. — Мы скуем единую империю! Бросим высокомерных королей в пыль под кованые сапоги! Каждому, кто не дрогнет в грядущей великой сече, дарую богатые земли поверженных врагов! Дарую золото франкских ростовщиков! Дарую саму жизнь!

Экстаз толпы достиг немыслимого, кипящего предела. Люди падали в обморок от переизбытка чувств. Рвали на себе одежды. Клялись собственными детьми служить до последней капли крови. Культ личности расцвел пышным, ядовитым цветом, навсегда вытеснив из душ любые остатки былого христианского смирения.

Цель достигнута. Несокрушимая армия фанатиков готова маршировать на край света, сметая любые преграды во имя живого пророка.

Резко развернулся. Красный бархатный плащ взметнулся кровавым вихрем. Шагнул обратно в полумрак дворцовых покоев, навсегда отсекая безумный рев толпы. Двери с глухим стуком захлопнулись за спиной.

Тишина Палаццо оглушала. Лишь Штарк молча шагал следом, тяжело опираясь на древко алебарды. Воевода понимающе молчал, не смея нарушить ход мыслей повелителя.

Короткий кивок отпустил стражу. Остался в полном одиночестве в прохладных, выложенных мрамором коридорах.

Суровый долг правителя исполнен. Маховик войны запущен. Флот строится, пушки льются, монеты текут в казну полноводной рекой, а народ окончательно превратился в безжалостное, покорное орудие убийства. Пришел черед собирать самые сладкие плоды неограниченной власти.

Сбросил тяжелую стальную кирасу прямо на пол. Металл со звоном ударился о камни. Следом полетели наплечники и кожаный поддоспешник. Оставшись в одной тонкой льняной рубахе, распахнул резные двери, ведущие в тайные внутренние покои.

Полумрак опочивальни встретил густым, одурманивающим ароматом жженой мирры, сладкого сандала и мускуса. Высокие восковые свечи бросали трепещущие золотые блики на широкое, необъятное ложе.

Три прекраснейшие девы Средиземноморья замерли в ожидании, подобно искусно вырезанным статуям из слоновой кости и темного дерева. Сицилийка, гречанка и мавританка. Полупрозрачные шелка едва скрывали точеные изгибы разгоряченных, источающих мускусный аромат желания тел.

Дочь пустыни грациозно, словно сытая кошка, соскользнула с лебяжьих перин. В тонких, унизанных золотыми браслетами руках блеснул тяжелый серебряный кубок, покрытый ледяной испариной.

— Рев черни пугает даже за крепкими стенами, господин, — бархатный голос мавританки ласкал слух, окончательно прогоняя звон площади. — Но здесь царит лишь покой и жажда служения. Испей ледяного вина. Смой вкус чужой крови и пыли.

Забрал чашу. Холодная, терпкая мальвазия обожгла горло, стремительно смывая горечь жестоких слов и вид растерзанных тел. Вино ударило в голову, распаляя дремлющую, голодную похоть.

Отшвырнул пустой кубок на ворсистый персидский ковер. Шагнул к ложу.

Гречанка податливо потянулась навстречу. Белоснежные руки обвили шею. Влажные, искусанные губы жадно припали к ключицам. Сицилийка гибкой змеей прильнула сбоку, покрывая грудь обжигающими, частыми поцелуями.

Погружение в лоно абсолютного гедонизма произошло стремительно и бесповоротно. Государственные дела, войны, хитрые интриги и фанатичные толпы остались далеко в другой, жестокой реальности. Здесь, на измятых шелках, существовало лишь первобытное, сжигающее дотла сладострастие.

Пальцы грубо смяли тонкие ткани, полностью обнажая трепещущую плоть. Тихие стоны дев слились в единую, порочную мелодию, многократно отражаясь от расписных сводов. Тела сплелись в неразрывный, пульсирующий узел страсти.

Абсолютная власть даровала священное право на безграничное, ненасытное земное наслаждение. Жесткие, бескомпромиссные толчки выбивали из девичьих легких прерывистые вздохи. Гречанка истошно вскрикнула, до крови кусая плечо повелителя, содрогаясь в неконтролируемом экстазе. Мавританка и сицилийка исступленно ласкали друг друга и господина, сплетаясь ногами и руками в безумном танце блуда. Круговорот из запредельной жестокости, пролитой крови и безудержного разврата надежно замкнулся.

Завтра жаркие кузни продолжат ковать железо, а оборванцы с радостным воем пойдут умирать за имя правителя на ломбардских полях. Но до бледного рассвета владыка рождающегося нового мира намерен упиваться сладким ядом плотских утех до полной потери пульса. Никакой пощады к врагам, никакой пощады к рабам, и никакой пощады на любовном ложе. Эпоха великой империи ковалась в горниле войны и страсти.