Из густой тени за бархатной портьерой бесшумно выступила фигура. Серый плащ полностью сливался с полумраком комнаты. На лице убийцы не дрогнул ни единый мускул. Никакого оружия в руках. Смерть покоилась на дне разбитого кубка.

Тень плавно приблизилась к бьющемуся в агонии сенатору.

— Светлейшая слепнет, — прошелестел тихий, совершенно безжизненный голос. Говор выдавал чужака с востока. — Совет Десяти прогневал пастыря. Война закончена до начала сечи.

Серый человек положил на резной стол небольшой кусок плотного пергамента. Острием кинжала жестко пригвоздил послание к дереву.

Морозини дернулся в последний раз. Глаза широко раскрылись в застывшем ужасе. Дыхание окончательно оборвалось. Самый ярый сторонник войны с Вероной испустил дух в защищенной спальне, окруженный верной стражей.

Убийца неспешно подошел к распахнутому окну. Скользнул на каменный карниз. Внизу плескалась темная вода лагуны. Мгновение спустя покои опустели. Остался лишь труп да терпкий запах горького миндаля.

Утро принесло в Палаццо Дукале дикий, животный страх.

Зал Совета Десяти встретил прибывших сенаторов пугающей пустотой. Сразу три резных кресла с высокими спинками остались незанятыми. Морозини отравлен. Старый Контарини найден в постели с тонкой шелковой удавкой на морщинистой шее. Третий патриций бесследно исчез по дороге в сенат, оставив после себя лишь окровавленный плащ на мостовой.

На столе перед побледневшим дожем лежали три одинаковых пергамента. Буквы выведены чужой кровью. Текст гласил о тайных сношениях убитых сенаторов с сарацинскими купцами в обход строгих церковных запретов. Грязная тайна, способная погубить знатные роды вернее любого яда.

— Нас режут как слепых котят! — сорвался на визг один из патрициев, нервно озираясь по сторонам. — Стража подкуплена! Яд в вине, удавки в спальнях! Веронский дьявол просунул когти в самое сердце Светлейшей!

Дож с силой ударил золотым жезлом по столешнице, призывая к тишине. Рука правителя откровенно тряслась.

— Паника — удел простолюдинов! — голос дожа предательски дрогнул. — Республика дышит. В казне хватает золота. Немедленно отправим послов на твердую землю. Наймем германские вольные отряды. Кондотьеры любят звонкую монету. Стальная конница защитит рубежи и утопит бунты в крови.

Сенаторы угрюмо закивали. Страх сковал волю, но алчность и желание сохранить накопленные богатства толкали на крайние меры. Золото казалось единственным надежным щитом от невидимой угрозы.

Узкие быстрые лодки покинули лагуну тем же вечером. Посланники везли сундуки, доверху набитые отборными дукатами. Наемные клинки ждали своего часа на бескрайних равнинах Ломбардии.

Костры ярко горели в широком поле. Лагерь наемников гудел сотнями грубых голосов. Пахло жареным бычьим мясом, кислым пивом, конским потом и немытыми телами. Вольные копья гуляли, ожидая прибыльной войны.

В центре лагеря стоял огромный шатер, сшитый из пестрых шелков. Внутри, развалившись на походном стуле, сидел предводитель отряда. Швабский барон фон Вальдек. Огромный, заросший густой рыжей бородой детина. Широкое лицо покрывали рубцы от сабельных ударов. Глаза смотрели нагло и предельно расчетливо.

Перед бароном переминался посланник венецианского дожа. Хрупкий, изнеженный юноша в дорогих одеждах выглядел жалко на фоне закованных в сталь головорезов.

Посланник открыл кожаный кошель. Высыпал на стол горсть блестящих дукатов. Монеты радостно зазвенели.

— Светлейшая платит щедро, барон, — голос юноши подрагивал. — Дож просит защиты. Крестьянская чернь бунтует в Падуе. Веронские отряды угрожают границам. Конница должна раздавить мятежников и встать щитом на пути еретиков. Пять тысяч дукатов задатка. И столько же по окончании дела.

Рыжий шваб лениво ковырнул золотую монету грязным пальцем.

— Пять тысяч, — усмехнулся наемник, обнажая желтые пеньки зубов. — Негусто за войну с веронским дьяволом. Говорят, новые пушки плюются огнем, а пехота не знает страха. Конница переломает ноги о такие пики.

— Светлейшая добавит еще тысячу! — поспешно выкрикнул венецианец, утирая пот с бледного лба.

Полог шатра внезапно распахнулся. Резкий порыв холодного ночного ветра задул половину свечей.

Тяжело шагнул Штарк. Закованный в глухую темную сталь веронский воевода казался ожившей скалой. За спиной замерли четверо гвардейцев с тяжелыми алебардами. Лица скрывали опущенные забрала.

Венецианский посол пискнул от животного ужаса, пятясь к стенке шатра. Барон мгновенно подобрался, рука привычно легла на рукоять меча.

— Кто такие? — рыкнул наемник, сверля незваных гостей тяжелым взглядом. — В лагерь чужаки без спроса не ходят.

Штарк молча подошел к столу. Не обращая внимания на дрожащего посланника, сбросил на доски два туго набитых мешка из грубой дерюги. Горловины развязались.

Золотые слитки с глухим стуком вывалились наружу. Тяжелые, полновесные бруски чистого имперского золота. Богатство, способное ослепить любого смертного.

— Пятнадцать тысяч, — бросил Штарк. Голос лязгнул холодным железом. — От имени пастыря Вероны.

Глаза фон Вальдека округлились. Рыжая борода затряслась от частого дыхания. Наемник буквально прикипел взглядом к золотой горе. Венецианские дукаты мгновенно потускнели и показались жалкими медными грошами на фоне прибывшего богатства.

— Чего просит Верона за такую гору? — хрипло спросил шваб, облизывая пересохшие губы. — Перебить сенат? Штурмовать неприступную лагуну?

Штарк отрицательно качнул закованной в сталь головой.

— Верона платит за бездействие. Разворачивай знамена, барон. Иди грабить богатые усадьбы патрициев на материке. Забирай вино, жги посевы, режь скот. Светлейшая республика должна истечь кровью и захлебнуться в ужасе. Венецианские рубежи останутся голыми. А золото — лишь первый взнос за твою понятливость.

Посланник дожа отчаянно заверещал, бросаясь к столу.

— Гнусное предательство! Барон! Светлейшая дала слово…

Договорить юноша не успел. Выбор наемного клинка всегда до крайности прост. Широкий меч фон Вальдека со свистом покинул ножны. Короткий, безжалостный взмах. Голова венецианского посланника с мокрым хрустом отделилась от плеч. Обезглавленное тело рухнуло на ковер, обильно заливая шелк горячей кровью.

Барон небрежно вытер окровавленный клинок о плащ убитого. Сгреб золотые слитки в могучие объятия.

— Вольные копья чтут монету больше пустых слов, — оскалился шваб, пряча меч в ножны. — Завтра же поутру от венецианских владений на твердой земле останется лишь дымящийся пепел.

Штарк коротко кивнул. Развернулся на каблуках кованых сапог и покинул шатер так же бесшумно, как и появился. Золотые цепи сковали наемную конницу намертво.

План методичного удушения республики работал без единого сбоя. Пираты жгли корабли. Крестьяне резали патрициев. Наемники грабили бывших нанимателей. Сенат трясся от липкого страха в запертых покоях.

Пришел черед выбить из рук Светлейшей последний, самый страшный козырь. Гордость дожей. Неприступный корабельный Арсенал обязан обратиться в сизый пепел.

Глухая, безлунная ночь плотно укрыла соленые воды лагуны. Густой, стылый туман полз по темным каналам, надежно скрывая очертания высоких кирпичных стен великого Арсенала. Гордость морской республики, самое сердце купеческой мощи, беспечно спало под охраной тяжелых кованых решеток и бдительных дозоров.

Узкие просмоленные лодки бесшумно скользили по глади, словно призраки забытых утопленников. Весла, туго обмотанные мягкой ветошью, не издавали ни малейшего всплеска, бережно рассекая черную воду.

Лодки мягко ткнулись носами в скользкие, густо поросшие зеленой тиной каменные ступени заднего причала. Крепкие веревки проворными змеями полетели вверх, намертво цепляясь коваными крюками за неровные зубцы крепостной стены.

Тени безмолвно полезли по отвесной кирпичной кладке. Обутые в мягкую телячью кожу ноги не оставляли следов, не роняли мелкого щебня, легко находя невидимые опоры.