Дорогие бархатные мантии висели испачканными засохшей кровью лохмотьями. Исхудавшие лица густо покрывала многодневная щетина. Глаза затравленно бегали по сторонам, глубоко вжимаясь в глазницы от первобытного страха. Резкий запах застарелого пота и нечистот бесцеремонно ворвался в натопленный зал.

Спесивые послы торопливо посрывали помятые шапки. Рухнули на колени прямо у порога.

Не смея поднять взоров, знатные мужи медленно поползли по гладким мраморным плитам. Колени жалобно стучали по холодному камню.

Опустился в кресло с искусно резной спинкой. Тяжело положил руки на полированные подлокотники. С ледяным равнодушием наблюдал за великим унижением.

Далеко впереди полз худой старик, бывший верховный казначей поверженной Светлейшей. Трясущиеся руки судорожно прижимали к костлявой груди небольшой деревянный ларец, обитый потускневшим серебром.

Дополз до нижних ступеней возвышения. Покорно склонил седую голову до носков сапог, шумно и хрипло дыша.

— Великой пощады просим, светлый пастырь, — заскулил сломленный старик, униженно глотая горькие слезы. Голос постоянно прерывался надрывным кашлем. — Светлейшая пала. Голодный народ впал в безумие, прекрасные дворцы сожжены, амбары вычищены до последнего зернышка. Великий дож растерзан толпой на куски. Власть сената навсегда втоптана в кровавую грязь.

Никакого сочувствия. Ни единой капли жалости. Лишь безмерное презрение к слабакам, не сумевшим удержать окровавленные вожжи правления.

— Открывай, — приказ ударил по ушам хлестче сыромятного кнута.

Непослушные пальцы ломая ногти откинули крышку ларца. На потертой красной подушечке сиротливо покоились тяжелые ключи от главных городских ворот и массивная золотая печать разрушенной республики. Последние символы полной сдачи.

— Просите взять под крепкую опеку сиротливую паству? — слова падали тяжело, словно методичные удары молота по наковальне. — Торговая республика соизволила прозреть лишь стоя обеими ногами на краю смрадной могилы.

— Принимаем любые, самые жесткие условия! — истерично выкрикнул другой патриций, отчаянно размазывая кровь по впалым щекам. — Даруйте обозы с зерном! Пришлите обученную стражу усмирить чернь! Отдадим уцелевший флот! Отдадим торговые пошлины! Гордая Венеция навеки станет самой верной рабой!

Сбоку неслышно подошел Штарк. Воевода брезгливо пнул ползающего патриция кованым сапогом прямо в худые ребра. Сенатор жалобно охнул, жалко сжался в дрожащий комок, тихо поскуливая.

— Бесправная раба обязана четко знать отведенное место, — голос прозвучал обманчиво тихо, но мгновенно заполнил каждый угол зала, заставляя старцев цепенеть от ужаса. — Прежней вольной Венеции больше не существует на картах. Совет распускается навсегда. Выбирать нового дожа отныне предстоит по одному лишь веронскому хотению. На опустевший трон сядет тот пес, на кого укажет перст.

Взгляд холодно скользнул по жалкой кучке рыдающих стариков. Выбрал самого пугливого, трусливо вжимающего голову в плечи, с бегающими поросячьими глазками и мелко трясущимся подбородком.

— Встань.

Указанный патриций вздрогнул всем телом. Неуклюже поднялся с ободранных колен, изо всех сил пряча глаза в пол.

— Имя?

— Бадоер… солнцеликий владыка, — еле слышно пролепетал новоявленный правитель, судорожно сглатывая ком в горле.

— Отныне Бадоер — новый полновластный дож покорной Венеции. Завтра же поутру подпишешь сургучной печатью грамоту о безоговорочной передаче верфей, тайных складов и торговых кораблей под жесткую руку Вероны. Любой медный грош дохода от заморской торговли пойдет прямиком в казну.

Бадоер преданно закивал, всецело готовый согласиться на продажу души дьяволу.

— Сгоревшие верфи Арсенала отстроить заново в кратчайшие сроки! — продолжил чеканить условия. — Работать без устали днем и ночью. Голодных мастеровых щедро накормить похлебкой и намертво приковать цепями к стапелям! Будете непрерывно строить новые корабли. Огромный флот для будущих походов на далекие берега.

Старый седой казначей осмелился на мгновение поднять голову.

— Где же взять столько строевого леса и горючей смолы, милостивый Владыка? Окрестные горы давно пусты, а городская казна вычерпана до сухого дна.

— Золото найдете, — губы хищно, злобно искривились. — Беспощадно трясите жирных купцов. За бесценок продавайте богатые родовые земли. Занимайте серебро у флорентийских ростовщиков под залог собственных жизней. Если к весне не построите новый флот — самолично повешу каждого выжившего сенатора на высоких столбах посреди главной площади на радость голодному воронью.

Властным жестом велел гвардейцам убрать жалкое смердящее отребье прочь с глаз.

Штарк шагнул вперед, грубо схватил старого казначея за шиворот, рывком ставя на непослушные ноги. Солдаты без единого лишнего слова погнали сломленных патрициев к выходу сильными пинками и тычками тупых концов алебард. Хныканье вскоре окончательно стихло за массивными дверями.

Встал с кресла. Неспешно подошел к огромной карте Италии, разложенной на дубовом столе. Уверенные пальцы тяжело легли на раскрашенные северные земли.

Венеция пала на колени, истекая дурной кровью и покорно отдавая последнее спрятанное золото. Гордый Милан давным-давно обращен в дымящийся пепел. Мелкие торговые города охвачены огнем верных проповедей и добровольно просятся под защиту стальных веронских пик. Весь север полуострова окончательно скован неразрывной стальной цепью.

Римский наместник — банально купленная марионетка, полностью готовая по первому слову наложить церковное отлучение на любого возможного врага.

Взгляд медленно скользнул дальше по расстеленному пергаменту. За непреодолимые заснеженные горы Альп. Туда, где беспечно собирали рыцарские силы надменные франкские короли и ослепленный собственной алчностью германский кесарь.

Дряхлый, погрязший в пороках мир еще даже не догадывался, какая всесокрушающая буря зародилась в холодных предгорьях Италии. Жаркие кузни работали без малейшей передышки, изрыгая горы оружия. Широкие поля рождали нескончаемую, слепую рать. Свирепая, ничем не сдерживаемая вера толкала десятки тысяч людей прямо на верную смерть ради единого кивка земного божества.

Забрал тяжелый серебряный кубок с горячим пряным вином. Сделал долгий, медленный глоток, жадно впитывая терпкий вкус грядущей большой крови и звенящего железа. Великая война за богатые земли подлунного мира только-только начиналась. И ни малейшей пощады в грядущей титанической сече не предвиделось абсолютно никому.

Жаровни испускали густой, тягучий дым. Запах жженой мирры, сладкого сандала и тяжелого мускуса намертво вытеснил холодный дух каменных стен. Опочивальня тонула в глубоком полумраке. Пламя высоких восковых свечей лениво дрожало от малейшего сквозняка. Причудливые золотые блики плясали на невероятно широком ложе.

Постель устилали драгоценные шелка, с великим трудом привезенные из Константинополя. Мягкие лебяжьи перины сулили долгое блаженное забвение. Железная хватка беспощадной войны осталась далеко за крепкими дубовыми дверями. Непрерывный, режущий слух звон кузнечных молотов сменился тихим девичьим дыханием.

Рука властно легла на чеканную чашу. Кипрская мальвазия плескалась у краев. Густое, темно-рубиновое вино манило сладким ароматом.

Сделал долгий, медленный глоток. Хмельная теплота мгновенно разлилась по жилам. Липкая усталость от бесконечных военных походов отступала. Напиток пах жарким южным солнцем и созревшей виноградной лозой. Идеальное зелье для утоления жажды после долгой кровавой жатвы.

На измятых бордовых простынях возлежали истинные живые сокровища. Прекраснейшие девы покоренного Средиземноморья. Сицилийка привлекала взор кожей цвета темного, тягучего меда. Смоляные, непокорные густые кудри разметались по подушкам. Девушка двигалась с грацией сытой пантеры, излучая первобытную плотскую страсть.

Рядом покорно покоилась гибкая гречанка с далеких островов. Белоснежная, словно искусно высеченная из чистого мрамора статуя. Тонкие, аристократичные черты лица. Огромные, полные затаенной печали глаза. Длинные золотистые волосы щедро рассыпаны по красному бархату.