Изящные древние статуи разбиты в мелкие дребезги. Бесценные шелковые гобелены сорваны со стен и безжалостно втоптаны в кровавую грязь. Резные сундуки с казной грубо взломаны. Смерды жадно пожирали найденные скудные припасы прямо на заплеванном полу, давясь сырым соленым мясом и заплесневелыми сухими лепешками, заливая луженые глотки дорогим вином из разграбленных подвалов патрициев.

Взгляд холодно, оцениюще скользил по творящемуся первозданному хаосу. Расставленный капкан захлопнулся безупречно, без малейшего изъяна. Великий город с упоением пожирал сам себя, избавляя веронские войска от необходимости штурмовать неприступные стены и лить собственную кровь.

Из дальних, богато украшенных золотом покоев донесся истошный, нечеловеческий, полный предсмертной муки вопль.

Ускорил шаг. Могучим пинком кованого сапога распахнул тяжелые дубовые створки зала Большого Совета.

Великолепное помещение превратилось в гнусную бойню. Знатные патриции в изорванных, испачканных нечистотами бархатных одеждах болтались в пеньковых петлях, наспех перекинутых через массивные бронзовые люстры. Седых сенаторов с улюлюканьем забивали насмерть тяжелыми серебряными подсвечниками и дубовыми ножками изломанных кресел.

В самом центре огромного зала, вплотную прижатый к расписной стене обезумевшей от запаха крови чернью, стоял седой правитель Светлейшей. Роскошная парчовая мантия порвана в жалкие клочья. Золотая шапка дожа сиротливо валялась в углу, безнадежно растоптанная грязными башмаками портовых грузчиков. По бледному, перекошенному от животного ужаса лицу ручьями текли горькие слезы вперемешку с густой кровью из глубоко рассеченного лба.

Старик судорожно сжимал в трясущихся старческих руках драгоценный кинжал с рубином в рукояти, тщетно пытаясь отогнать неумолимо наступающую толпу.

— Пощады! — хрипел правитель, надрывая сорванный голос. — Отдам ключи от тайной казны! Золото, жемчуга, византийский шелк! Берите всё, неразумные! Оставьте малую жизнь!

— Золотом пустое брюхо не набьешь, старая жирная крыса! — дико взревел огромный, перемазанный сажей портовый грузчик, вооруженный тяжелым корабельным тесаком. — Возвращай жизни умерших с голоду малых детей!

Грузчик сделал резкий, неумелый, но страшный выпад. Ржавый тесак с мерзким хрустом вонзился в худенькое плечо правителя, пробивая ключицу. Старик тонко, по-женски закричал от невыносимой боли, роняя бесполезный кинжал на скользкий мрамор.

Остальная толпа с радостным рыком бросилась вперед, подобно стае одичавших голодных псов, дорвавшихся до трепещущего парного мяса.

Высокие мраморные своды огласились жуткими, рвущими рассудок звуками разрываемой заживо плоти, влажным чавканьем тупых ударов и диким, первобытным рычанием торжествующей черни. Великого правителя разрывали на части голыми руками живьем. Оторванные конечности, куски окровавленной парчи и горячие брызги крови разлетались в разные стороны. Народное безумие достигло высшей, кипящей точки.

Остановился у порога, молча и предельно внимательно наблюдая за страшной, закономерной развязкой. На лице не дрогнул ни единый мускул. Судьба слепой, высокомерной республики свершилась руками собственных измученных граждан, доведенных до скотского состояния искусным, математически точным удушением извне.

Некогда грозная, недосягаемая владычица морей превратилась в смердящий, залитый кровью собственных правителей склеп. Гордыня патрициев закономерно обернулась растерзанными кусками мяса на дорогом мраморном полу.

Холодная, жестокая усмешка сытого хищника тронула губы. Впереди ждал следующий, заключительный, самый важный шаг. Требовалось вывести на равнины стальную рать, продемонстрировать выжившим разрушительную мощь медных труб и заставить жалкие остатки сломленного сената униженно умолять о пощаде на коленях, посадив на опустевший трон послушную, безвольную куклу на прочных веронских нитях.

Но сегодня на костях старого мира балом правила смерть, щедро и досыта напоив древний город горечью абсолютного поражения.

Резкий ветер гнал по мерзлой земле колючую снежную крупку. Поле под стенами Вероны почернело от несметной рати. Недавние смерды, грязные пахари да нищие ремесленники преобразились до неузнаваемости.

Выехал на вороном жеребце перед строем. Кованые копыта звонко били по ледяной корке грязи. Взгляд требовательно скользил по ровным прямоугольникам пеших баталий. Ни единого кривого ряда. Ни одной опущенной головы.

Над полем нависала жуткая тишина. Слышался лишь тоскливый свист непогоды в тысячах стальных наконечников. Лес длинных ясеневых пик угрожающе ощетинился, ожидая приказа.

Штарк гарцевал рядом, с трудом сдерживая горячего скакуна. Лицо воеводы, скрытое наполовину опущенным забралом, не выражало усталости. Лишь суровую гордость за выкованную в кратчайшие сроки стальную мощь.

— Смерды забыли дух навоза, — голос воеводы лязгнул холодным железом. — Вчерашний сброд научился держать шаг. Плети выбили дурь, животный страх вколотил покорность. Пехота готова встретить рыцарскую конницу.

Одобрительный кивок послужил ответом. Труд проделан поистине дьявольский. Жесткая воля вылепила из податливой глины несокрушимую скалу.

Чуть поодаль, на деревянных настилах, чернели отлитые заново пушки. Медные пасти стали вдвое толще, надежно стянутые раскаленными обручами во избежание разрывов. Рядом громоздились пузатые бочонки с черным зельем и чугунные ядра. Пушкари стояли по строгой стойке, держа наготове тлеющие палы.

На левом крыле выстроились десятки самострельных махин Леонардо. Уродливые устройства покоились на тележных колесах. Зубчатые шестерни густо смазаны бараньим салом, проваренные в воске шелковые тетивы натянуты до звенящего предела. Верхние короба набиты гранеными стальными кольями. Истинные убийцы благородных господ. Смерть, не ведающая усталости и промаха.

Поднял руку в латной рукавице.

— Покажи выучку, воевода!

Штарк мгновенно выхватил длинный меч, высоко поднимая лезвие над головой.

— Пики к бою! — громовой рев раскатился над стылой равниной.

Тысячи крепких мозолистых рук взметнулись в слаженном порыве. Толстые древки сухо ударили о подставленные кожаные перевязи. Первые три ряда воинов как один опустились на правое колено, намертво упирая тупые концы копий в промерзлую землю. Задние ряды плавно положили ясеневые колья на плечи впереди стоящих.

Слитный лязг клинков больно ударил по ушам. Бескрайнее поле превратилось в абсолютно непроходимую колючую чащу. Закованный в латы конный клин неминуемо захлебнется горячей кровью, напоровшись на подобную преграду. Лошади с распоротыми животами заживо погребут знатных седоков.

Спешился. Сапоги хрустнули по льду. Подошел вплотную к крайнему копьеносцу в первом ряду.

Глубокий шрам уродливо пересекал щеку молодого парня. Суконная рубаха под клепаной курткой застирана до откровенных дыр. Но хватка на толстом дереве оставалась поистине мертвой, узловатые пальцы побелели от дикого напряжения.

— Страшишься грядущей сечи? — вопрос прозвучал негромко, но долетел до каждого воина поблизости.

— Никак нет, Владыка! — рявкнул бывший пахарь, не смея отвести горящий взгляд от серого горизонта. — Радостно отдадим жизни за сытный хлеб и новую светлую долю! Смерть врагам Вероны!

Жесткая усмешка тронула губы. Старая церковь столетиями обещала туманные райские кущи, неизменно требуя полного смирения перед господской плетью. Новая власть дала кусок жареного мяса, вложила в мозолистые ладони железо и велела проливать чужую кровь. Выбор черни оказался страшен в простоте. Оружие отковано и неумолимо жаждало пустить первую кровь.

Вернулся в теплые покои Палаццо. Жаркий огонь весело гудел в широком каменном очаге, начисто прогоняя сырость.

Молчаливые слуги бесшумно распахнули дубовые двери. В богато убранное помещение робко, словно побитые дворовые псы, вползли жалкие сгорбленные тени.

Остатки венецианского сената. Немногие счастливцы, избежавшие пеньковой петли на фонарном столбе во время бунта. Некогда невероятно гордые владыки морей нынче представляли собой тошнотворное зрелище.