Кровавая жатва одурманенной черни и покорность купленных прелатов надежно ковали нерушимый стальной порядок. Владыка нового мира имел полное право упиваться сладкими плодами триумфа.

Шагнул к изнывающим от нетерпения девам.

Гречанка грациозно потянулась за золотым кувшином. Наполнила чеканный кубок до краев. Густое вино плеснуло на белую кожу.

— Говорят, владыка, твои кондотьеры не знают жалости, — шепнула светловолосая красавица, подавая чашу. Взгляд манил неистовым желанием. — Льют чужую кровь, словно простую воду. Испей сладкой лозы. Минувшая ночь выпила все силы. Надобно вернуть жар.

Забрал чашу. Осушил в три долгих глотка. Сладкая мальвазия вновь обожгла нутро. Тяжелое золото полетело на ковер.

— Жалость — удел слабых, — бросил жестко, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Кровь питает землю, дабы взошли крепкие всходы новой державы.

Сицилийка прильнула сбоку. Горячие губы обжигающе коснулись старого рубца на плече. Пальцы жадно скользнули вниз.

— На пьяцце страшно воют, — голос смуглой девы прерывался от сбившегося дыхания. — Грязные батраки готовы резать глотки друг другу. Глаза горят безумием. Подобная клятва пугает пуще острых мечей.

Властно привлек дрожащую красавицу ближе. Грубо смял податливую, разгоряченную плоть. Девушка коротко, сладостно выдохнула.

— Острый меч разит лишь бренное тело, — слова прозвучали глухо, теряясь в густых девичьих волосах. — Слепая вера намертво подчиняет бессмертную душу. Чернь более не принадлежит себе. Их жизни отныне служат великому замыслу. Пусть воют. Вой означает безоговорочную покорность.

Мавританка гибкой змеей скользнула по шелковым простыням. Тонкие пальцы умело, с неистовой страстью прошлись по напряженным мускулам груди, спускаясь все ниже.

— И мы — твои всходы, мой господин? — проворковала дочь пустыни, лукаво сверкнув подведенными сурьмой глазами. Грудь тяжело вздымалась в предвкушении. — Замысел требует кровавых жертв на алтаре. А широкое ложе требует жаркой дани. Не заставляй нас томиться, покуда солнце поднимается в зенит.

— Вы — сладкое вино, что позволяет забыть о вкусе пепла на губах, — жестокая усмешка искривила губы. — Дань будет выплачена сполна.

Жаркие, ненасытные объятия мгновенно сомкнулись. Разум вновь погрузился в ревущий, всепоглощающий котел животного блуда. Лоно бесстыдных утех принимало пастыря в свои горячие недра. Забвение от тяжкого бремени власти наступало незамедлительно.

Ковка могучего государства требовала не только железной воли, но и безудержного, сжигающего огня. На широком ложе огня хватало с огромным избытком. Тяжелый мужской стон смешался со звоном золотых браслетов и девичьими криками. Наступило время дикого, языческого торжества плоти.

Огромный тронный зал Палаццо гудел. Высокие каменные своды тонули в сизом, густом дыму. Жарко пылали необъятные очаги, жадно пожирая целые дубовые стволы. Воздух полнился тяжелым ароматом жареного мяса, восточных пряностей, пролитого хмельного эля и дорогого мускуса.

Длинные дубовые столы ломились под тяжестью серебряных блюд. Запеченные целиком дикие вепри скалили мертвые клыки. Фазаны покоились в собственном ярком оперении. Горы сладких южных фиг, истекающих соком гранатов и медовых фиников манили взор.

Кованые сапоги гулко ударили по мраморным плитам порога. Гвалт мгновенно оборвался. Загремели отодвигаемые скамьи. Сотни луженых глоток слились в едином, оглушительном приветственном реве.

Прошел меж затихших рядов. Взошел на возвышение. Медленно опустился на резной трон, богато обитый кроваво-красным бархатом. Властно сжал широкие деревянные подлокотники.

Штарк, закованный в темную сталь, тяжело ударил древком алебарды о камень. Звон раскатился по затихшему залу.

— Послы южных земель! — рыкнул воевода, обводя собравшихся суровым взором. — Падайте ниц перед повелителем!

Вперед робко, словно пугливые овцы, выступили чужеземцы. Некогда невероятно спесивые синьоры, надменные патриции и богатейшие островные купцы. Нынче знатные мужи смиренно ползли на коленях, низко склоняя непокрытые головы и глотая пыль. Страх перед стальными веронскими легионами начисто выжег былую гордыню.

Первым приблизился седой посол Сицилии. Иссохшие, унизанные перстнями пальцы дрожали, протягивая свернутые пергаментные грамоты.

— Сицилия бьет челом, великий Владыка, — прошамкал старик, не смея поднять глаз. — Корона молит о милости. Просит принять скромные дары в знак нерушимой, вечной покорности.

Слуги посла торопливо откинули крышки кованых сундуков. Зал озарился ослепительным, холодным блеском. Тяжелые золотые слитки, россыпи крупного жемчуга, великолепные драгоценные камни. Богатство, способное купить целое королевство.

— Металл холоден, а жемчуг не согреет стылой ночью, — слова упали тяжело, словно могильные камни. Равнодушный взгляд скользнул по сокровищам. — Казна Вероны полна. Кузни безостановочно льют пушки. Чем еще порадуют далекие теплые берега?

Сицилиец судорожно сглотнул. Торопливо взмахнул рукой.

Дворцовая стража грубо вытолкнула вперед стайку девушек. Зазвенели тонкие серебряные цепи на изящных щиколотках.

По залу пронесся тихий, восхищенный шепот. Девы ослепляли первозданной, дикой красотой. Смуглая, поцелованная жарким солнцем кожа. Смоляные, непокорные кудри. Полупрозрачные, тончайшие заморские шелка едва скрывали крутые бедра и высокую, трепещущую грудь. Черные, подведенные сурьмой глаза смотрели с первобытным испугом, но таили жгучий, неистовый огонь.

— Лучшие танцовщицы юга, Владыка, — пролепетал посол. — Не познавшие мужской ласки девственницы. Отобраны среди сотен самых прекрасных дочерей острова.

Следом выступил тучный посланник с Кипра. Купец тяжело пыхтел, кланяясь до самого пола. Пот градом катился по жирным щекам.

— Кипр дарит самое ценное, повелитель! — выкрикнул толстяк. — Греческие розы!

Новая вереница пленниц предстала перед троном. Светлокожие, грациозные, словно искусно высеченные из драгоценного паросского мрамора. Золотистые косы падали ниже колен. Тонкие, аристократичные черты лица. Во взорах читалась обреченная покорность и затаенная, жгучая страсть.

Спустился с возвышения. Тяжелый шаг эхом отдавался в напряженной тишине. Подошел вплотную к сбившимся в кучу красавицам.

Запах девичьего страха причудливо мешался с ароматами экзотических масел, сладкого жасмина и мускуса. Юные тела мелко дрожали под пристальным, безжалостно раздевающим взглядом. Трепет пробирал дев до самых костей.

Протянул руку. Жесткие пальцы властно взяли за подбородок одну из сицилиек. Заставил поднять лицо. Черные глаза расширились. Губы приоткрылись в немом вскрике. Девушка дышала часто, загнанно, словно пойманная молодая лань.

— Горячая кровь, — голос зазвучал глухо, выдавая стремительно пробуждающуюся похоть. — Добрый дар. Забрал.

Опустил ладонь на обнаженное плечо стоящей рядом гречанки. Бархатистая кожа мгновенно вспыхнула пунцовым румянцем под грубым прикосновением. Дева покорно опустила густые ресницы, трепеща от ужаса и невольного, пугающего желания.

— Отведите дань в покои, — короткий приказ заставил стражу немедленно действовать.

Девушек торопливо увели прочь. Звон серебряных цепей медленно стих в темных коридорах Палаццо.

Развернулся к притихшему залу. Поднял тяжелую золотую братину, до краев наполненную красным вином.

— Пируйте! — громовой клич разорвал тишину. — Пейте за славу Вероны!

Зал взорвался неистовым ревом. Музыканты дико ударили в барабаны и заиграли на деревянных рожках. Вино полилось полноводной рекой. Кубки звонко стукались друг о друга. Хмельной угар стремительно захватывал застолье.

Пиршество набирало обороты. Сочное мясо исчезало с блюд. Сладкая мальвазия дурманила головы суровых ратников. Хохот, крики, звон драгоценной посуды слились в единую вакханалию.

Наблюдал за безумием с высоты трона. Кровь яростно пульсировала в висках. Горячее ожидание неминуемой плотской услады жгло нутро каленым железом. Опустошил братину. Тяжелое золото со стуком опустилось на деревянный подлокотник.