Поднялся. Окинул бушующий зал ледяным взором. Развернулся и быстро зашагал к дальним покоям. Стража почтительно расступалась, низко склоняя головы.

Тяжелые дубовые двери спальни глухо захлопнулись, надежно отсекая шум пира. Полумрак покоев встретил густым ароматом благовоний. Высокие свечи отбрасывали золотистые блики на широкое ложе.

Пленницы жались в углу, подобно испуганной стайке диковинных птиц. Тонкие шелка едва прикрывали наготу. Звон браслетов выдавал дрожь.

Сбросил бархатный охабень. Тяжелая ткань мягко легла на ковер. Расстегнул кожаный пояс с кинжалом.

Шагнул к девушкам. Взгляд горел первобытным, ничем не сдерживаемым огнем.

Гречанка робко выступила вперед. Тонкие пальцы неумело, дрожа коснулись завязок на рубахе. Светловолосая дева пыталась угодить, покорно исполняя предназначение.

Резко привлек красавицу к груди. Хрупкое тело жалобно пискнуло, оказавшись в стальных объятиях. Влажные, податливые губы жадно ответили на грубый поцелуй. Вкус сладкого вина смешался со вкусом девичьих слез и неистовой страсти.

Сицилийки не отставали. Смуглые руки обвились вокруг шеи. Горячие ладони скользнули по обнаженной груди, лаская старые боевые рубцы. Заморская дань оказалась щедрой и невероятно горячей.

Толкнул дев на широкие лебяжьи перины. Шелковые простыни зашуршали, принимая разгоряченные тела.

Разврат вспыхнул мгновенно, подобно сухой соломе от поднесенного факела. Одежды безжалостно срывались, обнажая безупречные изгибы. Белоснежный мрамор греческой кожи переплетался с темной бронзой сицилиек.

Жаркие поцелуи покрывали каждый дюйм трепещущей плоти. Стоны наполнили покои, заглушая потрескивание свечей. Девичьи ногти впивались в спину, оставляя кровавые полумесяцы.

Первобытная похоть выжигала разум дотла. Никакой пощады на любовном ложе. Лишь грубая, всепоглощающая животная страсть, сметающая любые преграды.

Сицилийка истошно запрокинула голову, кусая губы в кровь. Смуглое тело выгнулось тугой дугой, содрогаясь от невыносимого наслаждения. Смоляные волосы разметались по подушкам. Дикий, гортанный крик разорвал тишину, возвещая о пике плотской услады.

Не давая передышки, переключился на гречанку. Светловолосая дева стонала, податливо отвечая на каждое движение. Хрупкие руки безвольно упали на простыни. Дыхание сбилось в частый, прерывистый хрип.

Пляска страсти не знала остановок. Вино пилось прямо из золотых кувшинов, щедро проливаясь на разгоряченные тела. Липкий сладкий сок слизывался языками, смешиваясь с соленым потом.

Ночь превратилась в бесконечный, одурманивающий круговорот. Усталость напрочь отступила перед лицом всесильного желания. Кровь кипела, ударяя в виски тяжелым молотом.

Тела сплетались в немыслимые, порочные узлы. Жар девичьих лон даровал забвение от тяжких государственных дум. Ковка империи требовала отдыха, и этот отдых свершался прямо здесь, на измятых заморских шелках.

Долгие часы безудержного блуда выжали силы без остатка. Пульс бешено колотился в горле, грозя разорвать жилы. Сердце пропускало удары, захлебываясь в экстазе.

Очередной, немыслимый по силе спазм наслаждения пронзил тело. Зрение померкло, застилаемое красной пеленой. Полное, безоговорочное изнеможение обрушилось тяжелой гранитной плитой.

Тяжело рухнул на перины. Грудная клетка высоко вздымалась, жадно хватая спертый, пропитанный сексом воздух. Мышцы мелко дрожали от пережитого напряжения. Наступила блаженная, сродни маленькой смерти, пустота.

Девы лежали рядом, раскинув руки. Тяжело дышали, не в силах пошевелиться. Смуглая сицилийка тихо, счастливо всхлипывала, уткнувшись мокрым лицом в подушку. Гречанка провалилась в глубокий, спасительный сон, едва смежив веки.

Дань теплого моря уплачена сполна. Лучшие красавицы Средиземноморья достойно разделили огромное ложе, доведя до потери пульса.

Огромный кубок с остатками мальвазии тускло блестел на полу. Опочивальня погрузилась в тяжелую, тягучую тишину. За окнами Верона продолжала ковать оружие, покуда ее повелитель черпал жизненные силы из самого древнего и сладостного источника в подлунном мире. Завтра ждали новые дела, новые покорные послы и новые кровавые жертвы на алтаре рождающейся империи. Но до рассвета царил лишь абсолютный, безраздельный гедонизм.

Сон неохотно отпустил разум. Теплые девичьи руки соскользнули с широкой груди. Осторожно поднялся с лебяжьих перин, дабы не тревожить уставших наложниц. Опочивальня дышала густым ароматом блуда и пролитой мальвазии.

Накинул грубое суконное корзно поверх льняной рубахи. Холодный камень обжег босые ступни. Обулся в мягкие кожаные поршни. Шагнул в темный зев потайного хода за тяжелым гобеленом.

Узкая винтовая лестница вела глубоко во чрево земли. Воздух стремительно леденел. Запах сладкой мирры сменился густым духом сырой плесени и застоявшейся воды. Факел в руке чадил, выхватывая из мрака замшелые кирпичные своды древних римских катакомб. В нишах тускло белели древние, истлевшие черепа давно забытых мучеников.

Вдали натужно ухал мерный барабанный бой. Звук пробирал до самых костей. Пробуждал забытые, первобытные инстинкты.

Тайный ход вывел на широкий балкон под сводом исполинской пещеры. Внизу бушевало море огня. Тысячи зажженных лучин и сальных свечей коптили камни. Подземелье вместило великое множество людей.

Ремесленники, нищие калеки, вчерашние пахари. Лица искажены неистовым пугающим экстазом. Глаза горят лихорадочным безумным блеском. Толпа раскачивалась в едином рваном ритме, вторя гулким ударам огромного барабана, обтянутого человеческой кожей.

В центре возвышался грубый нетесаный гранитный валун. Вокруг алтаря валялись растоптанные в щепки деревянные распятия. Символы былой веры безжалостно смешаны с грязью.

На валуне стоял седой жрец в изодранной власянице. Худые, покрытые струпьями руки воздеты к сводам. Голос старца срывался на истошный визг.

— Старые боги глухи! — надрывался вестник, брызгая слюной. — Римские прелаты жиреют, покуда паства мрет от глада! Епископы продают райские ключи за звонкую монету! Небеса плюют на стоны пополанов!

Толпа ответила яростным согласным ревом.

— Настало время истинного Владыки! — продолжил вещатель, потрясая костлявым кулаком. — Пастырь дарует железо и хлеб! Кует несокрушимый щит Вероны! Воля Владыки — единственный непреложный закон! Гнев Владыки — очищающий огонь! Готовы пролить кровь во славу новой державы⁈

К алтарю шагнул дюжий кузнец. Кожаный фартук густо испачкан сажей. В могучей руке блеснул кривой мясницкий нож. Мастеровой без малейшего колебания полоснул острым лезвием по широкой мозолистой ладони. Густая темная кровь обильно закапала на серый гранит.

— Клянусь разить ворогов! — истошно взревел простолюдин. — Не ведать пощады! Отринуть синьоров ради слова великого пророка!

Следом подошла исхудавшая баба. Прижала к худой груди верещащего младенца. Жрец безжалостно кольнул пухлую детскую ручку острием ритуального ножа. Капли чистой крови смешались с черной кровью кузнеца.

Однорукий калека, ветеран былых войн, радостно подставил здоровую длань под лезвие. Ринулись остальные. Подмастерья, батраки, оборванные нищие. Нож торопливо ходил по рукам.

Алтарь стремительно покрывался багровой дымящейся коркой. Жрец жадно собирал горячую кровь в тяжелую медную братину.

Безумие достигло кипящей точки. Пещера содрогалась от диких животных воплей. Рождалась страшная всесокрушающая сила. Слепая фанатичная рать, не ведающая капли сомнений.

Отбросил чадящий факел. Ступил на самый край балкона. Высокая фигура в темном корзно отчетливо обрисовалась на фоне густого мрака. Пламя тысяч лучин хищно отразилось в холодных немигающих глазах.

Седой жрец первым заметил силуэт под сводами. Братина едва не выпала из дрожащих старческих рук.

— Узрите! — завизжал вестник, падая на колени прямо в свежую лужу крови. — Пророк явился пастве!

Толпа мгновенно затихла. Мертвая звенящая тишина обрушилась на катакомбы. Лишь потрескивали сальные свечи да тихо капала вода с замшелых камней. Тысячи людей единым слаженным порывом рухнули ниц. Лбы глухо ударились о грязные плиты подземелья.