Широкая, уходящая в небо лестница к главному трону. Воздух становится совсем жидким. Электричество покалывает кожу мелкими иглами. Предвкушение хорошей драки, без которой вечность становится пресной.

Вершина Олимпа. Зевс. Мечет молнии, небеса раскалываются от грома. Разряд бьет прямо в широкую грудь. Запах собственной паленой кожи и кипящей крови. Рана мгновенно затягивается с тошнотворным шипением. В горле рождается хриплый, издевательский смех. Нордический прищур ловит черные тени в грозовых облаках. Знакомый, резкий кар воронов. Хугин и Мунин. Одноглазый Всеотец внимательно смотрит из своего Асгарда. Спектакль получает идеального зрителя.

Трезубец балансируется в руке. Центр тяжести идеален. Короткий разбег. Бросок.

Золотое древко со свистом рассекает ионизированный воздух. Зевс не успевает даже поднять руку. Три лезвия с жутким хрустом пробивают широкую грудь, намертво пригвождая Громовержца к спинке его же вычурного трона.

Тишина. Только влажные, сипящие хрипы умирающего бога и шелест вороньих крыльев в вышине. Стоять над поверженным царем Олимпа, тяжело втягивая носом запах озона и крови. Задумчивый, долгий взгляд в грозовое небо. Густая слюна собирается во рту. Смачный, полный презрения плевок падает прямо на застывшее лицо Зевса. Точка.

Пространство плывет. Раскаленный античный мрамор теряет форму, стекая в липкую, серую темноту.

Запах озона и горящей божественной плоти резко обрывается. В ноздри бьет тяжелый, густой дух реальности. Затхлый аромат жженого воска. Кислые нотки пролитого с вечера вина. Едкий запах собственного холодного пота.

Глаза открываются.

Никакого слепящего олимпийского неба. Только тяжелый бархатный балдахин кровати в покоях Палаццо делла Раджоне. Полумрак. Влажные простыни мерзко липнут к спине.

Пальцы судорожно сжимаются, ища гладкое, гудящее мощью древко отнятого у Посейдона трезубца. Находят лишь скомканный шелк.

Грудная клетка тяжело вздымается. Выдох со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Фантомное ощущение абсолютного, всесокрушающего могущества медленно растворяется в утренней прохладе каменного замка.

Сны стали слишком пафосными. Слишком много кричащего золота, слишком много дешевой театральности. Идеальная метафора гниющего мироздания, где даже выдуманные боги ведут себя как истеричные портовые шлюхи.

Губы кривятся в презрительной усмешке. Зевс. Кратос. Какая чушь.

Густая слюна собирается во рту. Плевок летит прямо на каменный пол.

Сбросить мокрое одеяло. Босые ступни касаются ледяных плит. Этот холод — настоящий. Отрезвляющий. Больше никаких галлюцинаций.

Подойти к медному тазу. Вода за ночь остыла до ломоты в костях. Зачерпнуть полные ладони. Плеснуть в лицо. Ледяные капли стекают по широкой груди, впитываясь в плотную ткань нижних штанов. Смыть остатки античного бреда.

Взгляд в массивное венецианское зеркало. Оттуда смотрит не пафосный небожитель, а хищник. Голубые глаза горят холодным, прагматичным огнем. Волосы растрепаны. На шее ровно бьется жилка.

Идеальное, не тронутое веками тело. Тысячелетнее проклятие, завернутое в безупречную физиологическую оболочку.

За открытым стрельчатым окном занимается рассвет. Небо над Ломбардией наливается цветом свежей артериальной юшки.

Прислушаться. Никакого утреннего благовеста. Никакого перезвона.

Тишина.

Леонардо постарался на славу. Все святые языки вырваны с корнем из городских колоколен и отправлены в плавильные печи. Верона лишилась голоса, но обрела зубы. Бронзовые, огнедышащие зубы, готовые рвать миланскую плоть.

Натянуть свежую рубаху. Плотный лен приятно царапает кожу. Поверх — простой, потертый кожаный колет. Никакой расшитой золотом епископской сутаны. Сегодня не будет лицемерных месс и проповедей о смирении. Сегодня день цифр, крови и логистики.

Тяжелые сапоги. Знакомый скрип жесткой кожи. Широкий ремень с засапожным ножом. Надежность стали всегда лучше любых молитв.

Дверь в покои тихо скрипит.

На пороге вырастает массивная фигура Штарка. Немец выглядит так, словно не спал неделю. Под глазами черные провалы. Квадратная челюсть намертво сжата. На широких плечах лежит густой слой уличной пыли.

Короткий, понимающий кивок вместо приветствия.

— Караван готов, — голос генерала звучит как скрежет ржавой пилы. — Тридцать укрепленных телег. Рессоры скрипят, оси прогибаются. Золото тяжелое. Патриции выли всю ночь, но отдали всё. Лореданы попытались утаить сундук с фамильным серебром.

Взгляд ледяных глаз сверлит немца.

— И?

— Сундук уже в телеге. Глава семьи в пыточной. Без ногтей на правой руке.

Широкая, искренняя усмешка. Идеально. Старый добрый немецкий порядок.

— Оставь графа висеть на дыбе до обеда. Пусть поразмыслит о смертном грехе стяжательства. Потом отпусти. Страх должен ходить по улицам на двух ногах и рассказывать соседям, как невыносимо больно лгать Святой Церкви.

Штарк деревянно кивает. В его глазах плещется жуткая смесь собачьей преданности и животного ужаса.

Подойти к дубовому столу. Налить в серебряный кубок вина. Обычного, кислого тосканского. Глушить спирт с самого утра — дурной тон даже для бессмертного.

Крупный глоток. Горло приятно обжигает кислотой.

— Когда выступаете?

— Через час. Гвардия в оцеплении. Двести лучших, проверенных бойцов. Пойдем по старой римской дороге на север. Прямиком к ледникам.

В груди шевелится холодное, расчетливое удовлетворение.

Первый транш. Плата за страх. Дракон получит свою десятину. Огромная крылатая тварь будет спать на веронском золоте, гарантируя, что ни одна армия в здравом уме не посмеет подойти к городским стенам на выстрел пушки. Абсолютная, безупречная круговая порука.

— Я поеду с вами до предгорий.

Бросить пустой кубок на стол. Звон серебра о дерево в утренней тишине.

— Нужно проконтролировать передачу лично. Аргент — существо древнее, капризное. И чертовски жадное. Если эта перекормленная ящерица унюхает, что мы недовесили пару унций, Верона сгорит дотла быстрее, чем сухая соломенная крыша.

Выход из покоев.

Широкие, властные шаги гулким эхом отдаются под сводами Палаццо. Стражники у дверей синхронно вытягиваются в струну. Тяжелые алебарды застывают по стойке смирно.

Запах замка. Старый влажный камень, качественное оружейное масло, пчелиный воск.

Спуск во внутренний двор.

Здесь кипит напряженная работа. Тяжеловозы нервно бьют копытами, чуя дальнюю дорогу. Возницы зло матерятся вполголоса. Сундуки надежно накрыты плотным просмоленным брезентом. Никто не должен видеть, какое колоссальное количество богатства покидает город.

Но все всё знают. Слухи в средневековье разлетаются быстрее легочной чумы. Верона парализована ужасом перед своим новым владыкой.

Подойти к первой телеге. Откинуть край воняющего дегтем брезента.

Массивная крышка сундука откинута. Внутри тускло, маняще мерцают золотые флорины. Толстые цепи. Тяжелые инкрустированные кубки. Переплавленная роскошь старых семейств, вырванная с кровью.

Пальцы медленно зарываются в прохладный металл.

Никакого душевного трепета. Только холодный, голый прагматизм. Золото — это не цель. Это просто инструмент. Отличная смазка для ржавых шестеренок большой войны.

Обернуться к замершему позади Штарку.

— Что с письмом для Императора?

— Гонец ушел еще на рассвете. Фридрих получит весть о готовых пушках через два дня. Начнет немедленно стягивать войска к Милану.

Идеально.

Пешки пришли в движение. Миланские гвельфы и Империя скоро сцепятся в смертельной схватке. Чужая кровь щедро зальет Ломбардию. А Верона будет стоять в стороне, продавая обеим сторонам черный порох и чистые бинты по тройной цене.

Взгляд скользит в дальний темный угол двора. Там, где тени сплетаются плотнее всего.

Едва заметное движение. Запах гашиша и старой крови перебивает вонь конского навоза. Ассасин появляется из ниоткуда, словно выткавшись из утреннего тумана. Старец Горы замирает в пяти шагах. Голова почтительно опущена.