Тонкие кости художника жалобно, сочно лопнули, прорывая кожу. Из-под сапога брызнула темная венозная кровь.

Пленник пронзительно, на одной бесконечной ноте завизжал, захлебываясь собственным криком, болью и соплями. Забился на досках, словно раздавленный червь.

— Ваша хваленая красота легко горит и крошится в мелкую пыль под ударами простого чугуна. Ваши величественные храмы падают прямо на головы молящихся идиотов, потому что толщину несущих стен вы рассчитывали усердными молитвами и золотым сечением, а не сухой, безжалостной математикой.

Острие окровавленного циркуля с силой вонзилось в дубовую столешницу, намертво пригвоздив край чистой пергаментной карты.

— Забудешь о красоте. Навсегда забудешь о золотом сечении и славе Господа. Завтра на рассвете сядешь за стол и начнешь чертить проекты новых укреплений, казарм и исполинских лазаретов.

Убрал сапог с раздробленной руки. Зодчий баюкал кровавое месиво на груди, подвывая от невыносимой боли и раскачиваясь из стороны в сторону, словно умалишенный.

— Прямые, рубленые линии. Стены в три локтя толщиной. Никаких цветных витражей, никаких ангельских фресок и уродливой лепнины. Только голый, функциональный базальт и туф, способные выдержать прямое попадание пушечного ядра и вес орудий на крыше.

Схватил скулящего архитектора за расшитый ворот камзола. Притянул вплотную к лицу, заставив смотреть в глаза.

— Если в новых чертежах обнаружится хоть капля изящества, мешающего надежности здания — заставлю сожрать эти пергаменты. Без вина. А потом прикажу сбросить в крепостной ров на съедение бродячим собакам. Усвоил урок геометрии?

Зодчий судорожно, часто закивал, теряя сознание от болевого шока.

Отшвырнул обмякшее тело обратно на доски. Кивнул Штарку.

— Вправьте кости, как сможете. Перетяните тряпками. Дайте кусок сырого мяса для восстановления сил и посадите за чертежную доску в теплом шатре. Пусть рисует левой рукой, если правая превратилась в фарш. Физика абсолютно не зависит от того, какой рукой держишь линейку.

Воевода криво, понимающе ухмыльнулся. Рывком, как куль с грязным бельем, вздернул скулящего итальянца на ноги и уволок в сторону строящихся деревянных бараков.

Очередной слитный залп многозарядных баллист Леонардо сотряс набережную.

Взгляд вернулся к штормовому морю.

Дамба была абсолютно чиста от живых. Огромная, чавкающая гора изрубленного мяса и искореженного железа надежно заблокировала подступы к воротам замка Яйца. Защитники метались в абсолютной, слепой панике по внутреннему двору, запертые на крошечном скалистом острове. Пути отхода отсутствовали.

Свинцовая вода вокруг острова стремительно окрашивалась в розовый цвет. Легкие, верткие рыбацкие лодки, реквизированные у местных жителей, плотным кольцом патрулировали акваторию. Арбалетчики в них методично, неспешно, как в ярмарочном тире, отстреливали любого смельчака, пытавшегося вплавь добраться до безопасного берега. Тяжелые болты легко пробивали воду, находя цель.

Никаких высокопоставленных пленных для почетного выкупа. Никаких долгих политических торгов за жизни благородных лордов. Показательная, безжалостная хирургическая ампутация старой власти под самый корень. Гангрену не лечат компрессами, ее вырезают каленым железом.

Вновь склонился над столом.

Чернила неизбежно смешивались с летящими с моря солеными брызгами. Строки ложились на пергамент плотно, рублено, словно удары тяжелого молотка по зубилу.

Трактат о механике тотального разрушения и функционального созидания рождался прямо на поле боя.

О прочности туфа и невероятной слабости человеческой плоти. Формулы внутреннего давления в трубах водопровода. Точный расчет сводчатых перекрытий для больничных палат. Выверенные углы наклона каменных эскарпов для гарантированного рикошета вражеского артиллерийского огня.

Знания далекой античности, безжалостно пропущенные через мясорубку кровавого опыта и очищенные от шелухи веков. Сухая, смертоносная концентрированная выжимка. Подробная инструкция по сборке идеальной, непобедимой государственной машины. Машины, которая никогда не опускается на колени в молитве, не знает философских сомнений, а просто бесперебойно работает.

За спиной неумолчно, в едином, гипнотическом ритме стучали тяжелые молотки и звенели кайла каменотесов.

Окровавленный Неаполь прямо на глазах превращался в гигантскую, чадящую едким дымом строительную площадку. На месте варварски разобранных мраморных дворцов и соборов стремительно вырастали уродливые, но абсолютно неразрушимые фундаменты новых огромных лазаретов, казарм и провиантских складов.

Город навсегда терял свой южный, изнеженный, лживый лоск. Покрывался толстой, грубой коркой каменных шрамов. Сбрасывал старую гнилую кожу, чтобы обрасти непробиваемой чешуей.

Холодный ветер с моря нагло забрался под расстегнутую кирасу. Попытался заледенить застоявшуюся кровь.

Болевые рецепторы — лишь эфемерный шум, который невероятно легко игнорировать усилием воли, если живешь тысячелетиями.

Перо продолжало мерно царапать пергамент. Математика абсолютно не терпит суеты и дешевых эмоций. Завтра выведенные на бумаге формулы воплотятся в неподъемные каменные блоки. А послезавтра — железные легионы двинутся дальше на юг, безжалостно вдавливая в промерзшую грязь новые города, королевства и чужие глупые надежды.

Власть — это не только остро заточенный меч у горла. Это железный циркуль, деревянная линейка и пудовая кувалда, дробящая в пыль старые фундаменты. И процесс этот абсолютно необратим. Смертные это скоро поймут. Или вымрут. Третьего не дано.

Тирренское море билось о камни набережной, выплескивая на берег ледяную, серую муть. Свинцовые волны тяжело ворочались под порывами ветра, приносящего запахи йода, соли и гниющих водорослей. Морской смрад перемешивался с едкой гарью недавних пожарищ, пропитывая насквозь каждый камень и каждую щель в доспехах.

Неаполь затих, скованный лютым февралем тысяча двести пятьдесят первого года. Город, еще вчера захлебывавшийся криками в узких переулках, теперь покорно лежал под кованым сапогом, зализывая рваные раны и впитывая пролитую кровь в пористый желтый туф крепостных стен.

Неаполитанская гавань до неузнаваемости меняла очертания. Старые, прогнившие купеческие причалы безжалостно сносили под корень. На месте хлипких мостков рабочие вколачивали в черное илистое дно массивные дубовые сваи, сочащиеся вязкой смолой.

Крид шагнул по свежим, еще влажным доскам пирса. Ветер хлестнул по лицу колючей соленой крошкой, заставляя щуриться. Зима не знала милосердия, вымораживая саму надежду на тепло. Пальцы в стальных перчатках привычно сжали холодную рукоять меча.

Взгляд скользнул по палубам тяжелых галер. Широкие торговые суда осели глубоко в воду под чудовищной тяжестью многозарядных баллист. Машины, созданные по чертежам флорентийского гения, выглядели громоздко и пугающе. На палубах возвышались дубовые короба, скрывающие внутри отлаженные механизмы зубчатых передач и тугих воловьих жил.

В каждом магазине покоились двадцать тяжелых болтов, окованных граненым железом. Никакой магии, никаких молитв. Только чистая механика и точный расчет.

— Тетиву тяни сильнее, — приказал Крид, проходя мимо суетящегося инженера. — В море дерево разбухнет от влаги, жилы ослабнут. Оружие обязано бить насквозь, а не пугать чаек.

— Будет сделано, — мастер торопливо вытер лоб засаленным рукавом, не смея поднять глаз. — Смажем салом, натянем так, что зазвенит.

Сзади лязгнуло железо. Подошел Штарк. Кираса воеводы была густо покрыта бурыми пятнами запекшейся крови и копотью.

— Флагман загружен до краев, — прохрипел старый рубака, сплевывая в темную воду. — Можно выходить на Мессину хоть сейчас. Порох сухой, мясо засолено, солдаты ждут команды.

— Сицилия уже мертва, — ответил Крид, не оборачиваясь к соратнику. — Остров просто еще не осознал собственной участи.