Щелкнул пустой вал. Тетива гулко хлопнула вхолостую.

Леонардо отпустил рукоять, тяжело оседая на камни, жадно хватая ртом холодный осенний воздух. Пот катился по лицу мастера градом, смывая въевшуюся кузнечную сажу. Грязные пальцы дрожали от пережитого напряжения.

Во дворе повисла мертвая, звенящая тишина. В воздухе медленно оседало густое облако пыли, перерубленной соломы и мелкой каменной крошки.

Подошел к измочаленным мишеням. Ступал неспешно, впитывая результаты жестокого труда.

От крепких дубовых щитов осталась лишь жалкая, щедро расщепленная труха. Толстые доски разлетелись в щепки. Трофейные латы превратились в рваное железное решето, непригодное даже для переплавки на гвозди. Ни один живой человек, закованный в самую лучшую и дорогую броню, не пережил бы подобной встречи. Франкский рыцарский клин попросту перестал бы существовать, захлебнувшись в собственной крови на первых десятках шагов, так и не достав мечей.

Провел ладонью по пробитому, искореженному железу нагрудника. Острые края рваной раны в металле приятно холодили кожу. Точный расчет оправдал себя сполна.

Хищная, сытая усмешка тронула губы. Капкан для надменных правителей обрел по-настоящему стальные, неотвратимые челюсти. Древнее знание, умноженное на веронское железо, принесло страшные плоды.

Повернулся к гвардии. Воины стояли бледные, намертво сжимая алебарды, не смея отвести взгляд от разрушенных мишеней.

— Зовите Штарка, — голос прозвучал властно, легко разрезая застоявшуюся тишину. — Пусть воевода немедленно отберет самых крепких и понятливых мужей. Леонардо научит их обращаться с этими махинами. Крутить ворот предстоит быстро и без устали.

Шагнул обратно к дымящемуся от чудовищного напряжения самострелу. Похлопал по гладкому деревянному коробу, словно по холке породистого боевого жеребца.

— Делай еще, зодчий, — холодный приказ упал на плечи тяжело дышащего мастера. — Пять десятков таких машин. Ставьте на телеги. Куйте тысячи граненых стрел. Днем и ночью. Зима будет кровавой, а по весне этот железный ливень смоет старые порядки с лица земли.

Сырая земля чавкала под тысячами пар грубых лаптей. Осень дышала ледяным ветром, срывая последние пожухлые листья с одиноких дубов. Поле за городскими стенами пестрело серым сукном, грязной овчиной и дырявыми дерюгами. Собрался весь черный люд веронских предместий. Пахари, кузнецы, мельники, нищие калеки. Толпа гудела, словно растревоженный пчелиный рой.

Воздух пах кислым потом, немытым телом и мокрой глиной. Надвигались долгие зимние холода. Амбары стояли полупустыми. Десятину подчистую выгребли сборщики старого графа, остатки сожрала церковная подать. Впереди маячил лишь голодный мор.

В центре моря хмурых лиц стояла простая крестьянская телега. Колеса глубоко увязли в вязкой жиже. Доски кузова насквозь пропитались навозом и прелой соломой. Никакого золотого амвона. Никаких расшитых бархатом балдахинов.

Взошел на скрипучий настил. Тяжелые кованые сапоги глухо стукнули по дереву.

Гул толпы мгновенно стих. Тысячи глаз устремились на возвышающуюся фигуру. Крестьяне ждали привычных угроз, требований новой дани или слащавых проповедей о великом загробном терпении.

Окинул взглядом изможденные лица. Впалые щеки, сгорбленные спины, узловатые, стертые до кровавых мозолей руки.

— Слышите ветер? — голос раскатился над стылым полем мощным набатом. Звук ударил в грудь каждого стоящего внизу. — Ветер несет запах гари и близкой смерти!

Толпа вздрогнула. В первых рядах бабы испуганно прижали к груди сопливых младенцев.

— Сотни лет господа в шелках пили кровь, подобно жирным пиявкам. Бароны забирали лучшее зерно. Епископы требовали последнюю медную монету на постройку пустых дворцов. А взамен давали лишь пустые слова!

Сжал кулак, воздевая руку к свинцовому небу.

— Молитвы не наполнят пустые желудки! Молитвы не остановят рыцарское копье! Римские владыки жиреют на золотых престолах, пока черный люд мрет в грязных канавах!

Ропот пробежал по рядам. Слова падали страшно, неслыханно дерзко. За подобные речи инквизиторы тащили на костер без суда. Но липкий страх смешивался с просыпающейся яростью. Слишком долго копилась горькая обида.

— Милан сожжен! — продолжил чеканить слова, вбивая голую правду прямо в души. — Кесарь Фридрих рыщет по ломбардским землям голодным волком. Франкские короли точат мечи, готовясь перейти горы. Скоро чужие кони растопчут веронские нивы. Чужие клинки вырежут стариков, а девок угонят в полон!

Спустился на одно колено, опираясь руками о грязный борт телеги. Наклонился к самым лицам замерших слушателей.

— Склоните головы под топоры, уповая на милость небес? Или возьмете судьбу в крепкие руки?

Молчание стало невыносимо тяжелым, звенящим. Глаза пахарей зажглись мрачным, недобрым огнем.

— Верона больше не платит дань Риму! — голос взлетел к облакам, разрезая холодный воздух. — Верона кует новый щит! Крепкий щит из железа и огня. Но пушки молчат без верных рук. Мечи не рубят сами по себе.

Выпрямился во весь рост. Распахнул черный плащ, подставляя грудь ледяному ветру.

— Даю выбор! Сбросьте ярмо покорных овец! Станьте стальными волками! Каждому, кто возьмет в руки длинную пику, будет выдан сытный хлеб! Каждая семья получит защиту за крепкими каменными стенами!

Толпа жадно ловила каждое слово. Надежда прорастала сквозь толщу векового отчаяния.

— В пекло старых господ! В пекло лживых святош! Стройте новый порядок. Порядок, где правит труд, сталь и братство. Где каждый смерд становится непреодолимой преградой для чужой конницы.

Сделал короткую паузу, позволяя речам проникнуть в самую кровь. Дыхание тысяч людей слилось в один тяжелый, звериный гул.

— Кто готов терпеть плети и голодать — пусть уходит! Дорога открыта. Но кто желает драться за родной очаг, за теплый каравай, за право называться свободным мужем — пусть встанет под знамена Вероны!

Бросил на землю перед телегой старый, сломанный деревянный крест. Символ старой, беспомощной веры, утонувшей в жадности прелатов.

— Небеса глухи! Земля принадлежит сильным! Выбирайте!

Первым шагнул вперед седой кузнец огромного роста. Лицо перечеркнуто старым глубоким шрамом. Молча рухнул на колени прямо в стылую грязь. Следом упал молодой пахарь. Затем еще один.

Волна исступления прокатилась по полю. Люди падали ниц, словно подрубленные топором деревья. Слезы текли по грязным лицам. Отчаяние переплавлялось в слепую, сокрушительную веру. Веру в живого пастыря, обещающего не туманный рай за облаками, а кусок хлеба и стальной клинок прямо здесь, на твердой земле.

Зазвучали дикие, истошные крики. Клятвы верности мешались с рыданиями. Толпа окончательно обезумела, заразившись фанатичным пламенем. Проповедь достигла цели. Вязкая глина впитывала слезы и рождала новую, беспощадную рать.

Старики рвали на груди ветхие рубахи. Бабы тянули вверх худые руки, крича охрипшими голосами. Пламя вспыхнуло в забитых душах, начисто выжигая страх перед адским пеклом и господским кнутом.

Поднял руку. Площадь мгновенно оцепенела, ловя малейший жест.

— Свобода стоит дорого! — слова падали тяжело, намертво врезаясь в память. — Огонь в печах требует угля. Новые панцири требуют железа. Великая рать требует жертв.

Спрыгнул с телеги прямо в жидкую грязь. Сапоги чавкнули, глубоко погружаясь в жижу. Пошел сквозь густую толпу. Люди почтительно расступались, образуя узкий коридор, благоговейно опуская головы.

— Старые идолы рухнули. Золото больше не течет в бездонные мошны римских кардиналов. Золото отныне служит защите очагов! Несите скрытое! Отдавайте медные гроши, припрятанные на черный день! Отдавайте серебро! Металл переплавится в броню, дабы уберечь сыновей от вражеских стрел!

Остановился перед сухонькой старухой. Женщина трясущимися скрюченными пальцами стянула с шеи тонкий потускневший крестик на суровой нитке. Единственная ценность, бережно хранимая всю долгую, полную лишений жизнь.