Протянула с искренней мольбой во взоре.

Принял дар. Сжал тусклый металл в кулаке. Поднял высоко над головой, показывая замершей толпе.

— Истинная жертва! Во имя спасения Вероны!

Пример подействовал с пугающей силой. Безумие захлестнуло предместье с новой силой. Вперед ринулись ремесленники, землекопы, подмастерья. Прямо в грязь под ноги полетели мятые медные солиды, обломанные серебряные гривны, потускневшие венчальные кольца. Кожевник сорвал с пояса тяжелую пряжку. Мельник бросил толстую медную цепь.

Гора металла стремительно росла. Бедняки добровольно отдавали последнее. Жертвовали не ради спасения души в загробном царстве, а ради кованого щита, обещающего жизнь.

— Крепкие мужи! — голос вновь перекрыл восторженный гвалт. — Вставайте в ряды! Кузни не должны остыть! Поля не должны зарасти сорняком! Отцы заменят сыновей у горна! Бабы встанут за плуг вместо мужей! А сильные руки возьмут древки новых копий!

Рев одобрения сотряс низкие свинцовые облака.

Молодые парни выходили из толпы, расправляя широкие плечи. Глаза горели диким, первобытным огнем. Вчерашние бесправные смерды прямо сейчас превращались в безжалостных воителей, готовых рвать вражеские глотки голыми зубами по одному кивку пастыря.

Штарк выступил из-за телеги. Воевода хмуро оглядел бурлящее людское море. Железный порядок ветерана столкнулся с неудержимым первобытным хаосом.

— Забирай людей, воевода. Разбивай на десятки. Ставь в строй. Завтра начнется долгое ученье. Вилы сменить на тяжелые пики. Выбить дурь, вколотить послушание.

Штарк молча кивнул, обнажая длинный меч. Сталь хищно блеснула. Ветераны гвардии двинулись в толпу, грубо расталкивая новобранцев, сгоняя добровольцев в плотные кучи. Ругань мешалась с глухими ударами алебард по сутулым спинам.

Началась ковка стального монолита.

Повозки с собранным металлом тяжело покатились в сторону городских ворот. Колеса натужно скрипели под невиданным грузом крестьянских надежд. Каждое брошенное в грязь кольцо, каждая мятая монета ложились в прочный фундамент грядущей империи.

Остался стоять посреди пустеющего поля. Холодный ветер трепал полы бархатного корзна. На губах играла жесткая, сытая усмешка.

Паства слепа. Паства непрестанно требует твердой руки и понятной цели. Рим столетиями кормил народ сказками о небесном граде, забывая о насущном. Достаточно было бросить кусок реального хлеба и указать на осязаемого врага, чтобы обрести рать, страшнее любой наемной орды.

Взгляд скользнул по удаляющимся фигурам новобранцев. Оборванцы, обутые в худые лапти. Суконные рубахи зияют дырами. Грязь намертво въелась в грубые лица. Но в глазах полыхает страшный пожар.

Гвардейцы работали споро. Древки гуляли по плечам непонятливых.

— Равняй ряд! — рычал седой десятник, выбивая дух из рослого пахаря сильным тычком в живот. — Пику держать крепче! Не бабу за сиську держишь!

Пахарь согнулся пополам, хрипло кашляя. Выпрямился, утирая кровь с разбитой губы. Во взоре не читалось злобы на мучителя. Лишь тупая, слепая покорность новому божеству, даровавшему смысл жалкому существованию.

Кривые толпы постепенно обретали четкие очертания квадратов. Топот тысяч ног неумело пытался слиться в единый, рокочущий лад.

Смерть закованной в сталь коннице рождалась прямо в грязи, под моросящим ледяным дождем. Тяжелая пехота. Непреодолимый лес длинных копий. Плотно сомкнутые ряды, не ведающие животного страха.

Развернулся. Зашагал обратно к крепостным стенам. Огромные кованые ворота медленно отворялись, покорно впуская хозяина.

Предстояло много работы. Кузни ревели, выплевывая новые клинки и граненые стрелы для скорострельных машин Леонардо. Медные трубы остывали, ожидая свежих порций порохового зелья.

Но грядущая битва выигрывалась не только на кровавых полях, но и в тихих, обитых резным деревом покоях.

Смерть римского понтифика открыла небывалые врата возможностей. Святой Престол пустовал. Кардиналы метались в дикой панике, словно крысы на тонущей галере. Идеальное время для безжалостного удара в самое сердце старой веры.

Шаги гулко отдавались под сводами длинных коридоров Палаццо. Стража замирала каменными изваяниями.

Требовалось посадить на пустующий трон нужного человека. Покорную марионетку, послушно дергающуюся на прочных золотых нитях веронской казны.

Впереди ждали долгие раздумья, шифрованные письма и тайные встречи во мраке ночи. Большая игра требовала предельно точных ходов. А пока за окнами, в холодном поле, сотни глоток истошно ревели новые боевые клятвы, вознося имя правителя Вероны несравнимо выше забытых небесных святых.

Тяжелые дубовые двери глухо захлопнулись, начисто отсекая рев грязного двора. Тепло жарко натопленного очага приятно ударило в озябшее лицо. Стянул промокшее суконное корзно, небрежно бросил на крышку окованного железом сундука. Сапоги оставили на чистом каменном полу грязные, мокрые следы.

Подошел к окну.

Внизу, под косыми секущими струями осеннего ливня, месили рыжую глину тысячи лаптей. Квадраты пешего строя медленно обретали нерушимую твердость. Пики длиной в два человеческих роста тяжело кренились под порывами ветра, но гвардейцы не знали пощады. Древки алебард в руках ветеранов мерно опускались на крестьянские спины. Удар по коленям — строй обязан стоять монолитом. Смерды падали в лужи, харкали кровью, но упрямо поднимались, крепко сжимая оружие.

Новая рать рождалась в муках, боли и непролазной слякоти. Смерды учились держать длинные копья ровно, не разрывая сомкнутых рядов. Ледяная вода текла за шивороты, но никто не смел покинуть строй.

Фанатизм, влитый в уши недавней проповедью на грязной телеге, жег сердца жарче любого костра. Вчерашние нищие искренне поверили в земного избавителя, даровавшего хлеб и сталь. Слепая, истовая вера оказалась крепче господского кнута. И эта обретенная вера пугала куда сильнее пороховых машин Леонардо.

Отвернулся от мутной слюды. Огонь в широкой печи жадно жрал сухие поленья, разбрасывая багровые отсветы по каменным стенам.

Шагнул к столу. Налил горячего сбитня из медного кувшина в глиняную братину. Отпил мелкими, неторопливыми глотками. Пряное варево с медом и травами обожгло нутро, прогоняя стылую сырость.

Опустился в кресло, обитое потертой воловьей кожей. Взял пухлый пергаментный свиток. Сургучная печать давно сломана. Внутри таились имена тех, кто нынче суетливо делил власть в Вечном Городе. Пурпурные мантии, золотые кресты, бездонная человеческая алчность.

Развернул пергамент. Желтоватая кожа тихо хрустнула. Взгляд побежал по строкам, выведенным рукой верного соглядатая из южных земель.

Гордые римские роды вцепились друг другу в глотки. Семейство Колонна жаждет свежей крови семейства Орсини. Орсини точат длинные кинжалы на Савелли. Святой Престол пустует, покуда хищники рвут на куски богатую добычу.

Выбирать сильного и родовитого волка гибельно. Сильный волк быстро вспомнит о былой гордости и немедленно призовет крестовый поход на непокорный север Италии. Требовался жирный, безвольный боров. Трус, любящий сладкую похлебку несравнимо больше небесных кущ.

Купить наместника Бога за презренный металл. Откровенная, злая насмешка над веками церковного владычества. Тысячелетиями прелаты продавали прощение грехов за звонкую монету. Пришел черед купить самих прелатов оптом. Вместе с мнимой святостью, крестами и древними соборами.

Палец скользнул по списку. Остановился на одном имени. Кардинал Лотарио. Епископ из южной епархии. Тучен телом, крайне слаб духом. Держит обширный двор, безмерно погряз в блуде, должен флорентийским менялам целое состояние.

Идеальная кукла для прочных нитей. Лотарио не станет брезгливо спрашивать, откуда взялось богатство. Кардинал попросту откроет жадную пасть.

Сквозняк шевельнул пламя высоких восковых свечей. Воздух в теплых покоях неуловимо потянул горьким миндалем и старой кровью.

Поднял глаза от свитка.