Гречанка придвинулась ближе, обнимая за пояс.

— Кровь льется рекой, — голос светловолосой девы дрожал. — Ходят слухи о растерзанных правителях и сожженных дотла городах. Страшно подумать, какова цена грядущего величия.

Глубоко вдохнул сладкий дым жженой мирры. Взгляд вновь обрел былую, ледяную ясность и абсолютно холодную, пугающую расчетливость.

— Цена всегда измеряется жизнями слабых, — слова прозвучали жестко, не терпя возражений. — Строитель великой империи, проливающий моря чужой крови, обладает священным, неоспоримым правом получать лучшие, наисладчайшие дары. Виноградники дадут лучшее крепкое вино. Глубокие рудники дадут чистейшее золото. Дальние острова покорно пришлют прекраснейших, горячих дев.

Вновь привлек разомлевших, источающих мускусный аромат страсти красавиц на измятые лебяжьи перины. Хмельная усталость медленно отступала, уступая место возрождающемуся пламени. Ночь в покоях Палаццо обещала быть невероятно долгой и полной безудержного сладострастия.

Необузданный разврат расцветал пышным, ярким цветом. Пускал глубокие, неистребимые корни в самом сердце рождающейся жестокой империи. Покуда жаркие кузни непрерывно ковали разящее железо, а хитрые проповедники отравляли слабые умы черни фанатичным словом, владыка нового мира с безмерным упоением черпал жизненные силы из бездонного колодца плотских утех. Ничто не могло остановить вечный танец разрушения и страсти.

Сбросил тяжелое бархатное покрывало. Горячие девичьи тела сонно вздохнули, лишившись тепла. Ночная мгла неохотно сдавала позиции бледному утреннему свету. Опочивальня полнилась духом выпитого вина, розового масла и блуда. Страсть минувшей ночи оставила приятную истому.

Ступни коснулись холодного камня. Накинул просторный плащ из темного генуэзского бархата. Туго завязал шелковый пояс. Бесшумно шагнул к стрельчатым дверям.

Массивные створки поддались с тихим скрипом. Резкий холод ломбардской осени ударил в лицо. Хмельной дурман выветрился без остатка.

Внизу раскинулась пробуждающаяся Верона. Торговый город окончательно превратился в ревущую строительную яму. Рассветные лучи робко золотили черепичные крыши палаццо. Узкие улицы уже гудели.

Взор скользнул за крепостные стены. Там, где раньше паслись отары, нынче зияли глубокие рвы. Тысячи испачканных глиной батраков возводили новые твердыни.

Сотни скрипучих телег тянулись к городским вратам. Тягловые волы хрипло мычали под ударами длинных бичей. Едкая каменная пыль стояла столбом. Кипящая работа не останавливалась ни на вздох.

Рождающемуся царству отчаянно требовались мощеные тракты. Старые римские дороги безнадежно заросли бурьяном. Торговые обозы и тяжелые пушки вязли в грязи.

Жесткий приказ исполнялся беспрекословно. Вытесанный гранит ровно ложился к граниту. Широкие каменные пути неотвратимо тянулись на юг, к Болонье, и на восток, к поверженной Венеции. Новые кровеносные жилы обязаны бесперебойно питать живое государство.

Бурные воды реки Адидже послушно отступали. Чугунные бабы с оглушительным грохотом вбивали просмоленные дубовые сваи в илистое дно. Возводились могучие каменные быки для новых переправ. Старые хлипкие мосты безжалостно сносились. Рождался нерушимый порядок.

В полумраке покоев послышались робкие шаги.

Властно сжал каменные перила открытого балкона. Холодный гранит приятно остужал разгоряченную плоть.

— Говори, камерленго, — бросил в стылый утренний воздух, не оборачиваясь.

На свет робко выступил верный хранитель казны. Худое лицо сановника казалось серым от недосыпа. В узловатых руках покоился пухлый пергаментный свиток. Сургучные печати изломаны.

— Стройка кипит, государь, — голос казначея дрожал от трепета. — Каменоломни работают безостановочно. Новые стены растут на глазах. Дозорные башни укреплены двойным слоем тесаного камня. Выдержат любой удар франкских пороков.

— Что с дорогами? Осенняя распутица не должна остановить обозы с зерном и сухим зельем.

— Мостим на совесть. Батраки трудятся за жидкую похлебку и кусок хлеба. Совершенно не ропщут. Истово славят дарованную тяжелую работу.

Усмешка тронула губы. Славить каторжный труд могли лишь потерявшие разум безумцы. Разосланные по деревням вестники отработали выданное серебро сполна.

— Старые кресты горят?

— Полыхают до небес! — сановник согнул спину еще ниже. — В нищих кварталах возведены новые алтари. Сложены из грубого дикого камня. Одурманенная чернь добровольно несет туда первую кровь забитого скота. Жрецы тайного братства читают пламенные речи на площадях. Обещают вечную славу тем, кто безропотно сложит голову за Верону.

— Слепая вера держит крепче стальных кандалов. Пусть молятся новому пастырю, дарующему сытость и карающему ворогов огнем. Жгучая клятва надежно выжжет мысль о бунте.

Повернулся к замершему собеседнику. Резкий порыв ветра распахнул плащ, бесстыдно обнажая старые рубцы на груди.

— Сгоревшие верфи Светлейшей отстроены? Флот не терпит долгих отлагательств.

— Невольники трудятся денно и нощно, — торопливо затараторил камерленго, сверяясь с пергаментом. — Выжившие корабелы прикованы к стапелям цепями. Заложены три десятка боевых галер. Дубовые палубы укреплены толстым брусом. Способны нести пушки мастера Леонардо. Смола беспрерывно кипит в котлах. Строевой лес рубится в ущельях исправно.

— Что с торговыми заставами на востоке и юге? Рать просит серебра.

— Верные купцы шлют благие вести. Корсары надежно стерегут морские пути. Берут тяжелую пошлину со всякого чужого судна. В подвалы Палаццо полноводным потоком льется византийское золото, сарацинские дирхемы и дукаты. Заморские пряности, квасцы и тонкий шелк отныне продаются пугливым соседям втридорога. Торг зажат в непробиваемый кулак.

— Человеческая жадность всегда берет верх над страхом. Соседи неизбежно станут платить лихую цену за право сладко есть и спать. На вырученное чужое серебро кузнецы выкуют больше пик и отольют больше пушек. Замкнутый круг, сулящий скорую власть над миром.

Вновь отвернулся к каменным перилам.

Внизу, на мощеной пьяцце перед дворцом, собиралась людская толпа. Грязные ремесленники, пополаны, оборванные калеки. Впалые глаза горели неистовым огнем.

Толпа затянула монотонные, пробирающие до костей песнопения. Дикие напевы будили в душах древнее нутро. Звук нарастал, превращаясь в рев грядущей бури.

Серые жрецы исступленно воздевали руки к свинцовому небу.

Люди слаженным порывом падали на колени прямо в стылую грязь. В исступлении рвали на груди ветхие рубахи. Завывали, прославляя имя великого пророка, даровавшего истинный свет. Каждый стоящий внизу был готов пойти на смерть по одному властному кивку.

Тайное братство пустило ядовитые корни в души простолюдинов. Старые высокомерные синьоры проиграли битву подчистую.

Коротким жестом отпустил замершего казначея. Сановник торопливо попятился к дверям, судорожно прижимая к груди грамоты.

Вдоволь надышавшись холодным воздухом, шагнул обратно в теплый полумрак покоев. Массивные створки плотно захлопнулись, отсекая жуткие напевы и стук топоров.

Сквозняк донес терпкий дух розового масла и пролитого вина.

На широком ложе сладко потянулась сицилийка. Девушка небрежно сбросила измятый шелк, бесстыдно обнажая крутые изгибы стройного тела. Черные глаза томно блеснули в полутьме.

— Утро слишком холодно для суровых дел, господин, — хрипло, призывно промурлыкала дева. Ласково похлопала изящной ладонью по согретым теплом перинам. — Вернись подле нас.

Рядом тихо заворочалась беломраморная гречанка, раскинув золотистые волосы по красным подушкам. Мавританка плавно приподнялась, загадочно улыбаясь и демонстрируя безупречную смуглую кожу.

Сбросил бархатный плащ прямо на застеленный ковром пол.

Жесткий холодный расчет вновь покорно уступил место обжигающей плотской страсти. Бесконечные чертежи, донесения соглядатаев и возведение твердынь вполне могли подождать.