Чуть поодаль сидела смуглая дочь жаркой пустыни. Мавританка лениво перебирала тонкие струны деревянной лютни. Черные, подведенные сурьмой глаза напоминали бездонные омуты. Взгляд сулил верную погибель неосторожному путнику.

Красавицы ластились, подобно послушным диким зверям. Тонкие, унизанные золотыми браслетами руки нежно гладили широкую грудь. Пальцы бережно скользили по старым белым рубцам от вражеских мечей. Горячие, влажные губы покрывали частыми, обжигающими поцелуями шею и напряженные мускулистые плечи.

Старые господа окончательно забыты. Стерты из девичьей памяти родные далекие берега. Существовала лишь душная, насквозь пропахшая любовным потом опочивальня. Царила безграничная, сводящая с ума страсть.

Откинулся на вышитые золотыми нитями шелковые валики. Жесткие пальцы зарылись в густые, пахнущие розовым маслом волосы сицилийки. Голос зазвучал низко, бархатисто, уверенно разрезая звенящую тишину покоев.

С губ плавно полилась древняя, замысловатая арабская вязь. Мавританские стихи звучали подобно тайным заклинаниям пустынных колдунов. Песнь восхваляла безудержные плотские радости. Горевала о быстротечном человеческом времени. Слова повествовали о нежных губах, дарующих вечную жизнь в одном кратком вдохе. И о незримой смерти, неизменно стоящей за плечом бравого воина.

Девы замерли. Завороженно слушали непонятную, но невероятно красивую речь. Точный смысл ускользал. Но безупречный ритм и скрытая страсть в голосе заставляли юные сердца биться гораздо быстрее.

Гречанка грациозно приподнялась на локтях. Жадно приоткрыла рот, ловя произнесенный звук.

— О чем поет дивная вязь, великий владыка? — тихо прошептала дева, боясь разрушить хрупкое очарование. Робко коснулась небритой щеки кончиками теплых пальцев. — Звучит словно шум теплого ветра в густых ветвях оливковых деревьев.

— О прахе на ветру, — ответ прозвучал на редкость спокойно. Губы тронула легкая хмельная усмешка. — Земная власть ничего не стоит. Лишь крепкое вино в серебряном кубке и нестерпимый жар девичьего тела имеют истинную цену. Пейте радость полными глотками, не оставляя ни капли. Покуда кровь горяча, а дыхание ровно.

Мавританка аккуратно отложила лютню в сторону. Плавно, по-кошачьи подползла ближе. Тесно прижалась упругой, смуглой грудью к боку.

— Слова седого мудреца, а не сурового полководца, — мягко проворковала дочь пустыни. — Сарацинские эмиры часто читают подобные стихи. Упиваются сладким бездельем в прохладных тенистых садах Кордовы.

— Эмиры непозволительно изнежены, — голос пропитался ледяным, убийственным презрением. — Сидят на мягких персидских коврах, слушают пустые сказки. А заклятые враги точат кривые сабли. Истинная, обжигающая страсть куется лишь в жарком горниле жестокой войны. Жизнь неимоверно, пугающе коротка. Требуется непременно успеть выпить кубок наслаждений до дна. Прежде чем костлявая рука намертво схватит за горло.

Отставил пустую чашу на резной деревянный столик. Тяжелое золото с глухим стуком ударилось о столешницу. Взгляд потемнел, стремительно наливаясь первобытным, абсолютно безудержным желанием.

Привлек сицилийку. Горячее, податливое женское тело послушно выгнулось навстречу. Влажные, пахнущие виноградом губы жадно впились в приоткрытый рот. Грубо смяли нежный девичий шепот.

Поцелуй отдавал терпким сладким вином. Жгучей южной пряностью. Сжигающим изнутри неистовым огнем. Широкие ладони властно, не ведая стыда скользнули по крутым изгибам бедер. Безжалостно скомкали тончайший заморский шелк. Девушка прерывисто застонала, без остатка отдаваясь всепоглощающему порыву.

Гречанка плавно скользнула следом. Покрыла напряженную спину и плечи частыми, обжигающими поцелуями. Мавританка тесно прижалась сбоку. Длинные волосы невыносимо щекотали разгоряченную кожу.

Холодный, привыкший к жестокому счету разум окончательно утонул в ревущем водовороте слепого наслаждения. Разврат начисто стер строгие границы времени. Забыты имена отравленных кардиналов. Стерты из памяти искаженные мукой лица растерзанных патрициев. Остался лишь дикий, животный ритм неудержимого соития.

Сплетенные тела слились в тугой, совершенно неразрывный узел. Жаркие, душащие объятия. Сбитое, хриплое дыхание. Искусанные в кровь влажные губы. Неукротимая похоть выжигала накопленные силы без малейшего остатка.

Кровь яростно кипела, ударяя в виски тяжелым кузнечным молотом. Наслаждение вплотную граничило с невыносимой, сводящей с ума сладостной болью. Окружающий мир сузился до размеров широкой постели. Гладкая кожа, стоны, запах разгоряченной плоти слились в единую симфонию порока.

Сицилийка отчаянно билась в железных руках, словно пойманная райская птица. Истошно запрокидывала голову, рассыпая смоляные кудри по белоснежным перинам. Звонкий, высокий вскрик острым кинжалом разорвал густой полумрак покоев. Обессиленное, покрытое испариной тело обмякло. Губы тяжело и судорожно ловили спасительный воздух.

Но пощады на ложе не предвиделось. Повернулся к трепещущей в ожидании гречанке. Беломраморная, безупречно гладкая кожа мгновенно вспыхнула ярким пунцовым румянцем под властными ладонями. Новая, еще более сокрушительная волна страсти накрыла широкую постель с головой.

Движения стали жестче, требовательнее. Светловолосая дева отвечала неистовым жаром, впиваясь тонкими пальцами в плечи. Сплетенные ноги, скользящие по шелку тела. Каждое прикосновение высекало искры чистого удовольствия. Тихие стоны перешли в откровенные крики наслаждения.

Мавританка не осталась в стороне. Смуглые руки умело ласкали, подогревая кипящую кровь. Губы находили чувствительные места, даруя немыслимую усладу. Тройной союз плоти превратил ночь в бесконечный праздник порока. Никаких запретов. Никакой христианской морали. Лишь древние, языческие инстинкты, вырвавшиеся на долгожданную свободу.

Соитие продолжалось невероятно долго, до полного, абсолютного изнеможения. Покуда измученное сердце не начало отчаянно пропускать глухие удары. Перед глазами поплыл густой, пульсирующий красный туман. Каждое резкое движение, каждый глубокий вздох наполнялись животной силой, требующей немедленного, бурного выхода. Выход последовал, оглушительный, выжигающий разум дотла.

Тяжело рухнул на измятые, совершенно мокрые от пота шелка. Широкая грудь высоко вздымалась, жадно и хрипло хватая пропитанный благовониями воздух. Сил не осталось даже пошевелить уставшей рукой. Полное, всепоглощающее, невероятно блаженное опустошение. Истинная, сладкая смерть и немедленное, пьянящее новое рождение.

Мавританка бесшумно поднялась с ложа. Грациозно, покачивая крутыми бедрами, ступая босыми ногами по ворсистому ковру, подошла к золотому кувшину. Наполнила кубок до краев. Бережно, с истинным почтением поднесла к пересохшим губам.

Холодное вино спасительной влагой омыло саднящее горло. Жизнь медленно, неохотно возвращалась в измотанное до предела тело. Сладкий сок виноградной лозы смывал горечь усталости, наполняя жилы новым теплом.

— Владыка поистине ненасытен, словно голодный лев в песках бескрайней пустыни, — ласково проворковала мавританка. Бережно вытерла капли пролитого рубинового вина с небритого подбородка краем тонкого покрывала. — Ни один великий эмир не ведает подобной неукротимой ярости на любовном ложе. Сила пугает и завораживает одновременно.

Сицилийка, немного придя в себя, тесно прижалась горячей, влажной щекой к плечу. Тонкими пальцами нежно перебирала слипшиеся от пота волосы.

— Верона страшит, — робко прошептала дева, не смея поднять опущенных глаз. — За высокими стрельчатыми окнами непрестанно стучат тяжелые топоры и заунывно воют кузнечные горны. Смерды истово молятся на грязных площадях, принося жуткие, кровавые клятвы неведомому божеству. Город похож на огромную, вечно голодную утробу. Готовую пожрать крещеный мир без остатка.

— Верона прямо сейчас кует совершенно новый мир, — пальцы нежно, но властно легли на тонкую девичью шею. Быстрое, перепуганное биение жилки под бархатистой кожей ощущалось предельно ясно. — Старый, дряхлый порядок окончательно прогнил. Римские святоши нагло лгут доверчивой пастве. Жадные бароны беспощадно грабят простой люд. Настало суровое время стального, непоколебимого закона и новой веры.