Резким движением разорвал остатки тонкого бархатного лифа на груди пленницы. Девушка сдавленно ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыть обнажившуюся плоть руками, но мгновенно опустила ладони, вспомнив о судьбе запертого в подземельях отца. Остальные пленницы тихо, обреченно заскулили, покорно опускаясь на колени прямо на пропитанные чужой кровью драгоценные ковры. Гордость была сломлена окончательно.

Короткий кивок Штарку. Воевода безмолвно развернулся, уводя за собой стражников и плотно притворяя тяжелые дубовые двери.

Роскошная зала, залитая трепещущим светом каминного пламени, окончательно превратилась в закрытую обитель темного порока. Густой запах горелого дерева и пролитой крови причудливо смешался с дурманящим ароматом женского страха, дорогих благовоний и внезапно вспыхнувшего плотского желания.

Властно привлек дрожащую дочь магистра к себе. Горячие губы жадно, требовательно впились в податливый, искусанный до крови рот. Поцелуй отдавал соленой горечью слез и терпким вкусом тосканского вина. Дева не смела сопротивляться. Хрупкие, изящные руки робко, неуверенно легли на широкие, покрытые старыми рубцами плечи победителя.

Остальные пленницы, движимые инстинктом самосохранения и животной, пробуждающейся похотью, потянулись следом. Тонкие, дрожащие пальцы принялись торопливо расстегивать пряжки походной одежды, стягивать грубую льняную рубаху, ласкать напряженные, гудящие от усталости ратные мышцы.

Бросил стонущую брюнетку прямо на широкое, застеленное густыми медвежьими шкурами ложе, сооруженное у пылающего очага. Следом на шкуры покорно опустились остальные наследницы гордых родов. Соитие началось неистово, грубо, подобно свирепой буре, сметающей любые преграды стыдливости и христианского благонравия.

Крики отчаяния стремительно сменились протяжными, сводящими с ума стонами наслаждения. Дочери надменных болонских патрициев, еще вчера презрительно взиравшие на закованных в сталь варваров, нынче извивались под тяжестью могучего тела. Отчаянно соревновались за благосклонный взгляд абсолютного владыки, забыв о гордости и чести. Хрупкие спины чувственно выгибались дугой, длинные острые ногти впивались в мужскую кожу, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Девы жадно ловили губами каждое жесткое дыхание, принимая немыслимую, обжигающую плоть усладу.

Круговорот насилия, безграничной власти и первобытной страсти надежно сомкнулся. Покоренная Болонья ярко догорала за высокими стрельчатыми окнами, безвозвратно хороня под руинами каменных веж остатки старого, дряхлого мира. А здесь, на измятых шкурах, в ревущем пламени безудержного гедонизма, черпались новые, исполинские силы для грядущего похода.

Апеннинские перевалы ждали. Гордая Флоренция, золотое сердце Италии, пока еще не ведала о надвигающейся стальной лавине. Короткая, жаркая передышка в лоне абсолютного порока была жизненно необходима перед тем, как бросить закованные в миланскую броню легионы навстречу снежной буре и новым кровавым триумфам.

Рев медных труб разорвал морозное утро. Покоренная Болонья осталась далеко позади, догорая исполинским погребальным костром. Черная змея веронской рати неумолимо вползла на заснеженные склоны Апеннинских гор. Стужа лютовала, пробирая сквозь толстое сукно и клепаную сталь. Железо жгло кожу гибельным холодом. Кованые сапоги с хрустом ломали ледяной наст. Алебардщики шли молча, угрюмо сцепив зубы. Дисциплина, намертво вколоченная в тренировочных лагерях, гнала вперед несравнимо лучше любых пастушьих кнутов.

Впереди обозных колонн, надрываясь от нечеловеческой натуги, тянули орудийные упряжки пленные нобили и выжившие болонские кондотьеры. Запряженные в толстые пеньковые канаты, бывшие гордые господа утопали по пояс в глубоком снегу, подменяя павших тягловых волов. Тяжелые медные стволы бомбард беспощадно вязли в сугробах, отказываясь скользить по обледенелым камням. Упавших от изнеможения немедленно пронзали пехотными копьями. Окровавленные трупы знати щедро усеивали горный тракт, служа жуткими верстовыми столбами для идущих следом легионов.

Вороной жеребец уверенно ступал по пробитой в снегу колее. Холодный ветер бросал в лицо колючую ледяную крошку. Взгляд равнодушно скользил по замерзающим пленникам. Жалость навсегда вымерзла в этих суровых горах, уступив место беспощадной целесообразности. Великая империя требовала немыслимых жертв, и платить сию кровавую цену надлежало побежденным.

Перевал пройден. Ледяной ад Апеннин сменился крутыми спусками в долину реки Арно. Впереди, в окружении покрытых инеем оливковых рощ, раскинулась Флоренция. Золотое сердце Тосканы. Обитель богатейших ростовщиков Европы, искусных ремесленников и надменных патрициев.

Высокие каменные стены казались поистине неприступными. Сотни дозорных веж хищно щетинились зубцами. Спесивые флорентийцы, погрязшие в вечной кровавой грызне гвельфов и гибеллинов, перед лицом надвигающейся стальной орды на краткий миг забыли старые распри. Толстые дубовые врата наглухо закрылись. Тяжелые подъемные мосты с лязгом взмыли вверх. На стенах грозно засверкали миланские латы нанятых за звонкий флорин германских наемников. Банкиры свято верили, что бездонные сундуки с дукатами способны остановить любую напасть. Наивно полагали отсидеться за толстым камнем, дожидаясь, покуда зима и голод уничтожат осаждающих.

Просторный черный шатер раскинулся на самом высоком холме, откуда гордый град виднелся словно на ладони. Штарк, тяжело ступая обмороженными ногами, приблизился к походному столу. Латы старого рубаки покрывал густой слой инея.

— Город зело велик, — хрипло доложил воевода, указывая окованной железом рукой на далекие бастионы. — Стены двойные, ров невероятно широк. Прямой штурм обойдется непомерно дорого. Бомбарды пробьют бреши, но бои на узких улочках затянутся на долгие седмицы. Железная паства умоется кровью.

— Штурма не будет, — слова прозвучали ровно, перекрывая гул ветра за тонкими стенками шатра. Взгляд устремился на извилистую, полноводную ленту реки Арно, питающую городскую жизнь. — Торгаши прекрасно умеют считать чужое золото, но совершенно не умеют воевать. Зачем ломать зубы о твердый орех, если можно лишить сей орех живительной влаги?

Тяжелый палец опустился на развернутую пергаментную карту Тосканы, придавив нарисованное русло.

— Согнать всех пленных и чернь в верховья Арно. Валить вековые дубы и сосны. Корчуя землю, таскать тяжелые валуны. Возвести глухую плотину от берега до берега. Перекрыть русло подчистую. Отвести воду в окрестные низины.

Штарк хищно оскалился, осознав дьявольский замысел.

— Лишить золотую гидру питьевой воды. Заставить задыхаться от жажды.

— Это лишь малая половина дела, — ледяной тон не предвещал осажденным ничего, кроме мучительной, бесславной смерти. — Соберите заледенелые трупы павших при переходе. Раздувшиеся туши обозных мулов и лошадей. Свалите гнилое мясо в оставшиеся мелкие ручьи, текущие прямо под городские стены. Пусть влага насквозь пропитается трупным ядом, а глубокие колодцы Флоренции превратятся в источники смердящей заразы.

Приказ исполнялся с фанатичным рвением. Тысячи острых топоров одновременно вгрызлись в стволы деревьев. Лес падал с оглушительным треском, перегораживая бурное течение. Оборванцы без устали таскали плетеные корзины с мерзлой землей. Исполинская плотина росла на глазах, неумолимо перекрывая главную артерию гордого города.

Вскоре река катастрофически обмелела, превратившись в жалкий, грязный ручеек. В стоячую мутную жижу полетели сотни тел. Зараза стремительно отравила жалкие остатки влаги, медленно текущей в подземные резервуары осажденного града. Тревожный звон кампанил разносился над долиной, но небеса оставались глухи к молитвам обреченных.

Дни потянулись невыносимой чередой для запертых внутри каменного мешка. Надменные ростовщики из древних родов Барди и Перуцци с нарастающим животным ужасом наблюдали за пересыхающими колодцами. Сначала остановились красильные чаны тосканских суконщиков. Затем высохли мраморные фонтаны на площадях. Началась всепоглощающая жажда. Золотые флорины в одночасье обесценились. За глоток тухлой, болотной жижи отдавали целые состояния. Но даже сия бесценная вода несла лишь мучительную гибель. Отравленные источники породили страшный мор.