Двинулся к головной повозке обоза.

Внутри, укрытые промасленными шкурами, покоились детали новых машин Леонардо. Медные шестерни блестели в скудном свете дня, словно драгоценные камни. Этот металл стоил дороже золота, ибо он нес в себе силу, способную сокрушить стены, возводимые столетиями.

— Мастера! — зычный клич разорвал вой ветра. — Проверить смазку на осях! Завтра начинаем прорубать туннель сквозь северный склон. Барон де ла Крус думает, что его скала неприступна. Завтра мы докажем ему, что скала — это просто большой кусок туфа, мешающий движению транспорта.

К вечеру горы окрасились в багровый цвет. Солнце тонуло в море, напоминая каплю крови на стальном клинке.

Крид стоял на краю достроенного участка тракта. Ровные, серые плиты уходили вдаль, резая склон безупречно прямой линией. Никаких изгибов в угоду ландшафту. Никаких поклонов перед силами природы. Только воля, воплощенная в камне.

Проклятая память Одина снова напомнила о себе. Когда-то давно, в эпоху длинных драккаров, мир казался бесконечным и хаотичным. Люди жили мгновениями, веря в удачу и милость богов. Теперь Крид строил мир, где удача заменялась расчетом, а боги — инженерными наставлениями.

Холод больше не пробирал до костей — он стал привычным фоном, шумом в системе. Тело функционировало, разум выстраивал логистические цепочки, а душа… О душе пусть заботятся те, кто висит в петлях на обочинах новой дороги. У них теперь много времени для размышлений о вечном.

Молча подошёл к костру, где Штарк уже делил зажаренную на вертеле конину.

Запах паленой шерсти и жира мешался с ароматом свежего известкового раствора. Это был запах империи. Настоящей. Холодной. И вечной.

— Завтра вскрываем акведук у Мистербьянко, — бросил Крид, принимая из рук воеводы кусок мяса. — Очистить трубы от ила. Нам нужна вода для замеса бетона на верхних плато. И приготовьте многозарядные короба. Говорят, барон нанял сарацинских магов, чтобы те вызвали обвал на тропе.

— Магов? — Штарк захохотал, вытирая жирные пальцы о кольчугу. — Пускай вызывают. Посмотрим, как их заклинания справятся с двадцатью болтами в минуту.

Ночь опустилась на горы внезапно, словно упавший с башни гобелен.

Крид остался сидеть у огня, глядя на пляшущие языки пламени. В этих искрах виделись пожары будущих городов и блеск новых школ, где дети будут учиться убивать и строить с математической точностью.

Мир менялся. Старый лад трещал по швам, уступая место железной логике бессмертного трикстера. И ни один король, ни один папа не мог остановить это движение. Ибо у них было лишь право, дарованное богом, а у Крида — знание того, как этот бог когда-то умирал на мировом древе.

Скользнул в темноту шатра.

Сон не шел. В голове крутились формулы натяжения тетивы и расчеты запасов зерна. Великая машина работала. Сицилия медленно превращалась в гигантскую строительную площадку. И фундамент этой постройки был заложен на века.

— Владыка Крид! — Десятник-разведчик вбежал под навес, тяжело дыша. — Барон де ла Крус выслал парламентера. Просит переговоров. Говорит, что готов открыть ворота в обмен на сохранение титула и земель.

— Переговоров? — Усмешка снова исказила лицо. — Скажи ему, что титулы нынче стоят дешевле извести. Пусть выходит с ключами и списком всех каменотесов замка. Если через час воротная башня не будет пуста — мы начнем испытания новых зажигательных снарядов прямо на его фамильных покоях.

Сделал уверенный шаг к выходу, поправляя перевязь меча.

— Штарк! Поднимай людей. Переговоры окончены, не успев начаться. Нам не нужны союзники. Нам нужны подчиненные и материалы.

Горы вздрогнули от слитного удара тысяч сапог. Железная саранча снова пришла в движение. Путь на Палермо прокладывался не только мечом, но и каждым уложенным в дорогу камнем. И этот путь был неотвратим.

Февральское марево, пропитанное солью и горьким привкусом известковой пыли, тяжелым саваном опустилось на гавань Мессины. Трамонтана — колючий северный ветер — яростно грызла базальтовые кручи, пытаясь сбросить зазевавшихся путников в ледяную пучину пролива Фаро. Тракт, вымощенный ровными плитами, блестел под копытами коней ртутным, мертвенным блеском. Железная колонна веронских ратников возвращалась из гор без труб и фанфар, втекая в город безмолвной стальной рекой.

Зима тысяча двести пятьдесят первого года не знала милосердия. Мороз вгрызался в суставы, заставляя миланскую сталь доспехов звенеть от каждого резкого движения. Город, еще недавно покорный и придавленный к земле волей нового лада, ныне дышал затаенной злобой и жирной, удушливой гарью, коя пробивалась сквозь морскую хлябь.

Спешился с седла на обледенелые плиты набережной.

Копыта вороного дестриэ смолкли, и тишина порта тотчас наполнилась иными звуками: далеким треском рушащихся балок и приглушенным ропотом черни в переулках. В ноздри ударил дух пепелища. То был не просто дым костров, на которых кнехты варили конину, а смрадный дух горелого человеческого мяса, смешанный с запахом обугленного пергамена. Великий поход, затеянный ради торжества чистого расчета, внезапно обернулся кровавой смутой.

Взору открылось зрелище печальное и грозное. Здание нового училища, колыбель будущих зодчих и лекарей, ныне пребывало в руинах. Белый мрамор, содранный с алтарей неаполитанских базилик, потемнел от жирной копоти. Окна мастерских, где отроки постигали тайны геометрии, зияли черными, обугленными пустотами. У подножия изувеченной колонны, чья капитель была разбита ядром, примостился Штарк.

Воевода выглядел скверно. Меховой плащ, подбитый медвежьей шкурой, был изорван в клочья, латный наплечник висел на одном ремне, а по лицу, теряясь в густой, заиндевевшей бороде, стекала струйка свежей крови. У ног соратника валялась сломанная алебарда — верное подспорье во многих сечах, ныне превратившееся в бесполезную щепу.

— Дорога — добрый труд, Крид, — прохрипел Штарк, с трудом размыкая спекшиеся губы. — Только зря гнали коней из-за перевала. Твои питомцы, коих мнил опорой грядущего величия, пустили красного петуха в собственное гнездо. Крамола свершилась тихая и расчетливая, точно по твоим учебникам. Двери казарм заперли на железные штыри, выточенные в нашей же кузне, а селитру подпалили в самом подклете. Многие отроки, что не пожелали примкнуть к татям, обратились в прах прямо в анатомическом покое.

Сделал шаг во чрево здания.

Внутри царило безмолвие, прерываемое лишь тихим осыпанием штукатурки и жалобным скрипом остывающих углей. Дым ел глаза, но древняя плоть, проклятая Одином тысячи лет назад, не знала слабости. Взор подметил детали: засовы не рубили топорами, их заклинили, искусно используя правила рычага. Бунт был задуман не как стихийный порыв черни, а как выверенное действие, плод тех самых знаний, что Крид вкладывал в головы учеников.

В глубине коридора, у заваленной обломками лестницы, ратники Штарка тащили пленника. Когда того вывели под бледный свет луны, Крид непроизвольно сощурился.

Перед взором предстал Джованни. Старший из отроков, чей ум был острее любого кинжала. Тот самый мальчишка, что первым разгадал тайну распределения веса в сводах. Ныне юноша пребывал в странном спокойствии. Лицо, серое от сажи, не дрогнуло, а пальцы по-прежнему сжимали медный циркуль — подарок самого бессмертного трикстера.

Подошёл к отроку.

Воздух между ними, казалось, превратился в прозрачный лед. Ратники инстинктивно попятились, чуя исходящую от Крида волну вековой, ледяной ярости.

— Зачем сие содеял, ученик? — вопрос был краток, словно удар мизерикордии под ребро.

Джованни поднял голову. В глазах отрока не было суеверного страха перед «демоном в латах». Там светился холодный, не замутненный чувствами расчет.

— Вы сами твердили нам, владыка, что мир сей — суть механизм, — голос юноши звучал ровно, почти поучительно. — Вы учили, что лишняя деталь, мешающая движению колес, должна быть отброшена ради блага всей машины. Мы приложили сии правила к вам самому.