В центре помоста, на коленях, пребывал купец. Сей толстяк, некогда важный и спесивый в своем парчовом кафтане, ныне дрожал мелкой дрожью, а зубы его выстукивали дробь, более громкую, чем шум прибоя. Кафтан был сорван, обнажая дряблую, белую плоть, покрытую крупной гусиной кожей. На плечах купца покоилась широкая дубовая плаха, удерживаемая железными штырями.

— Внимайте, — голос Крида раскатился над площадью, лишенный всякого гнева, ровный и холодный, точно удар по наковальне. — Сегодняшний урок посвящен не морали, коею торгуют попы на папертях, но сопромату — науке о сопротивлении материалов. Мы изучим предел прочности человеческой хребтины под весом того самого мрамора, коим сей тать мечтал украсить свою лавку на вырученные от измены деньги.

Направился к краю площадки, указывая рукой на стопку ровных каменных блоков, лежавших поодаль.

— Джованни, — позвал бессмертный, и старший отрок, чей взор ныне был пуст и ясен, вышел вперед. — Кладите первый блок. Фиксируйте прогиб позвоночника. Мы должны ведать точно, на каком фунте кость обращается в прах. Ибо расчет — есть истина, а крик — лишь побочный шум.

Первый кусок мрамора с глухим стуком лег на плаху. Купец вскрикнул, прогибаясь под весом, и мольбы о пощаде посыпались из его рта, точно гнилой горох.

— Смилуйтесь, владыка! Я лишь торговал… я не ведал… я лишь желал достатка!

— Твой достаток ныне весит ровно сорок фунтов, — изрек Крид, не сводя ледяного взора с секундомера, подаренного Леонардо. — Клади второй, Джованни.

Второй блок придавил купца к помосту. Жир на боках бедолаги затрясся, дыхание стало хриплым и частым. Отроки лихорадочно задвигали грифелями, занося данные в свои таблицы. Никто из детей не отвел взора. В их глазах застыл тот самый прагматизм, коим Виктор пытался подменить их души.

— Сие есть наглядный пример того, как неверная деталь рушит всё здание, — Крид медленно обходил стонущего человека. — Предательство — есть изъян в структуре. Ежели шестерня дает трещину, механизм гибнет. Купец решил, что селитра и золото важнее целостности нашего лада. Ныне он сам станет частью расчёта. Джованни, третий блок.

Третий камень отозвался сухим, отчетливым хрустом. Купец более не кричал — он лишь мелко, надрывно хрипел, выпучив глаза, в коих лопались кровавые сосуды. Плоть под мрамором начала багроветь, а затем синеть.

— Наблюдайте, — Крид склонился над страдальцем, касаясь пальцем в латной перчатке его напряженной шеи. — Кость ломается не сразу. Сначала она покорно гнется, принимая чужое бремя, а затем наступает предел текучести. Так гибнут государства, обремененные ложью. Запомните сей хруст. Он правдивее всех проповедей Рима.

Когда четвертый блок завершил «урок», на площади воцарилась тишина, прерываемая лишь завыванием ветра. Купец затих, обратившись в бесформенную кучу изломанного мяса и дорогого камня. Отроки молча закрыли свои дощечки. Урок был усвоен: в мире Крида за любую ошибку в расчётах расплачиваются плотью.

Двинул прочь с помоста, бросив через плечо Штарку:

— Тело не убирать до заката. Пусть Джованни проведет замеры деформации костей после остывания плоти. Нам нужны точные данные для постройки новых подъемных кранов.

Путь к порту лежал через разоренные кварталы, где известь и пепел создали причудливый, мертвенно-белый ландшафт. У причала, среди обломков галер и гниющей оснастки, покачивалась на волнах «Святая Мария» — судно папского легата, превращенное ныне в плавучую тюрьму и лазарет.

Направился во тьму корабельного трюма.

В нос ударило тяжелое облако запахов: уксус, вино, гнилостная вонь застарелых ран и едкий дух хлора. Вдоль бортов, на окровавленных соломенных матах, стонали раненые храмовники. А в самом углу, по колено в грязной воде, стоял человек, чей пурпурный шелк мантии ныне превратился в бурую ветошь.

Папский легат, наместник Бога на земле Сицилийской, дрожащими руками орудовал тяжелой щеткой из конского волоса. Он оттирал запекшуюся кровь с дубовых досок операционного стола, на коем еще утром хирурги Крида кромсали плоть солдат. Красные пальцы церковника были покрыты трещинами от ледяной воды и щелока, а в глазах, когда-то полных спеси, ныне плескалось безумие пополам с отчаянием.

— Чище три, святой отец, — изрек Крид, останавливаясь у самого края кровавой лужи. — Микробы, о коих ты не ведаешь, не боятся твоих анафем. Они боятся лишь чистоты и крепкого вина.

Легат замер, не поднимая головы. Щетка выпала из его ослабевших пальцев, с плеском канув в мутную жижу под ногами.

— Вы… вы погубили мою душу, — прохрипел прелат, и голос его был подобен шелесту сухого пергамента. — Вы заставили меня взирать на то, как человек вскрывает человека точно тушу вепря. Вы лишили меня права на молитву, заменив её вонью этого вертепа.

— Твоя молитва не остановила ни одного ядра, легат, — Крид присел на край стола, небрежно поигрывая скальпелем. — Зато мой хирург вытащил из этого юноши, что лежал здесь час назад, двенадцать осколков твоего «божественного» камня. И он будет жить. А ты станешь моим пером.

Сделал шаг к прелату, протягивая ему чистый лист пергамента и флакон с густыми чернилами.

— Пиши в Рим. Пиши своему Понтифику. Но забудь о проклятиях и демонах. Опиши ему баллисты Леонардо. Расскажи о том, как заживают раны под воздействием паров спирта. Опиши дорогу, коя режет горы, точно нож — масло. Скажи ему, что время чудес прошло, и наступило время механики.

Легат поднял взор, полный немого вопроса.

— Зачем вам это? Чтобы Папа прислал инквизицию?

— Чтобы он понял тщету своей борьбы, — усмехнулся трикстер, и в глазах его блеснуло отражение тысячелетней усталости. — Я желаю, чтобы Рим осознал: их власть держится на невежестве паствы. Но когда паства научится считать и строить, им не нужны будут посредники между ними и небесами. Ты станешь пророком новой религии — религии факта и цифры. Пиши, легат. Либо возвращайся к щетке и крови.

Прелат дрогнул. Тяжело вздохнув, он взял пергамент. Длань его, еще недавно благословлявшая толпы, ныне вывела первую букву новой, пугающей истины.

Направился к выходу из трюма.

Наверху, над палубой, вновь раздался вибрирующий вой многозарядной баллисты. Ученики на берегу проводили очередное испытание, и звук этот, похожий на крик огромного железного зверя, разносился над Мессиной торжественным гимном.

Зима тысяча двести пятьдесят первого года входила в свою силу. Но для Виктора Крида она была лишь временем подготовки почвы. Семена знаний, удобренные кровью и известью, уже давали свои первые, колючие всходы. Поход на Палермо более не был делом меча. Сие было делом неотвратимого прогресса, против коего бессильны были и короли, и боги.

— Штарк! — позвал бессмертный, выходя на палубу под порывы режущего ветра. — Вели готовить флагман. Тракт в горах закончен, море очищено. Легат пишет свое послание, а Джованни латает школу. Пора навестить короля Манфреда. Говорят, он собрал в Палермо лучших алхимиков. Будет забавно посмотреть, чей расчет окажется вернее.

Работа продолжалась. Колесо истории проворачивалось, вминая в грязь остатки старых надежд, и Крид был единственным, кто слышал в этом скрипе истинную музыку сфер.

Февральское лютовье неохотно отступало, оставляя после себя лишь серую кашу подтаявшего снега и вязкую, хваткую грязь, коя тщетно пыталась замедлить бег стальных шестерен. Время в Мессине более не текло размеренно, по звону монастырских колоколов; оно неслось вскачь под мерный стук кувалд и скрежет лебедок. Зима тысяча двести пятьдесят первого года догорала в кострах, где вместе с монастырским пергаменом гибли последние крупицы старого мира.

Март ворвался в гавань сырым дыханием моря и первым теплом, что превратило Тракт в черную, блестящую ленту. Базальтовые плиты, подогнанные с точностью до волоса, стояли незыблемо, насмехаясь над распутицей. Проходка туннеля у Мистербьянко была завершена в рекордные сроки — страх перед Кридом оказался лучшим растворителем для горной породы, нежели любые заклинания сарацинских магов. Барон де ла Крус, лишенный титула, ныне самолично затирал швы в каменных сводах, познавая на деле хрупкость аристократического бытия.