Прошёлся по строительным лесам возрожденного училища.

Запахи свежего тесаного камня и горячей смолы вытеснили гарь пожарища. Джованни, старший из отроков, оправдал доверие: свод анатомического театра был перекрыт заново, обретя изящество и мощь, коих не знала ни одна базилика Италии. Ученики более не походили на забитых сирот. Сии юные хищники от науки, бледные от бессонных ночей и въевшейся в поры извести, ныне взирали на мир сквозь линзы геометрии. В их руках циркуль стал опаснее меча, а знание — надежнее веры.

Апрель принес с собой первые грозы и весть о том, что ловушка захлопнулась.

Письмо папского легата, щедро сдобренное описаниями «дьявольских машин» и «еретического града», достигло Рима. Понтифик, ослепленный гневом и жаждой вернуть строптивую Сицилию под сень святого престола, выслал флот. Сорок тяжелых галер, груженных цветом рыцарства и благословенных инквизиторами, шли на юг, не ведая, что их путь уже начертан на карте Крида красными чернилами.

Направился в трюм «Святой Марии», где легат, окончательно сроднившийся со шваброй и запахом спирта, дописывал последний отчет.

— Твое послание возымело действие, прелат, — изрек бессмертный, разглядывая в тусклом свете люка свежую печать. — Римская спесь заставила их забыть о предосторожности. Они придут к Мессине на закате мая, веря в легкую победу над горсткой мятежников.

— Вы ведете их на убой, — прохрипел легат, чьи руки ныне были покрыты мозолями, более подобающими пахарю. — Это не война, это… бойня.

— Сие есть естественный отбор в мире механики. Те, кто верит в заступничество небес, станут отличной мишенью для тех, кто верит в натяжение воловьих жил. Твоя роль закончена, святой отец. Можешь продолжать мыть полы. Чистота — залог здоровья системы.

Май обрушился на остров неистовым зноем и ароматом лимонных рощ, что чудом уцелели за стенами города. Тракт от Мессины до самых предгорий Палермо был готов. Железная дорога, вымощенная расчётом, ждала своего часа. Легионы панцирников Штарка, обученные взаимодействию с многозарядными баллистами, превратились в единый, стальной организм.

Училище выпустило первый набор — сотню юношей, способных в полевых условиях навести понтон через горную реку или починить сломанный спусковой механизм под градом стрел. Сии «инженеры смерти» стали нервной системой армии, связующим звеном между волей Крида и металлом Леонардо.

Сделал шаг на палубу флагманской галеры, когда первые паруса папского флота показались на горизонте.

Море было спокойным, точно застывшее зеркало, в коем отражалась неизбежность. Сорок римских судов шли парадным строем, сверкая позолотой и развевающимися стягами с крестами. Они ждали абордажного боя, ждали звона клинков и пафосных вызовов на поединок.

— Штарк, — позвал Крид, не отрывая взора от цели. — Готовь батареи. Расстояние — пятьсот шагов. Бить по гребцам и рулевым веслам. Не давать им сблизиться. Стерилизуйте море.

Многозарядные баллисты, установленные на набережной и на бортах веронских галер, синхронно повернулись. Отроки-наводчики, затаив дыхание, выставили углы. Никаких криков, никакой суеты. Чистая работа часового механизма.

Удар молота по рычагу.

Воздух над Мессиной вздрогнул от одновременного воя восьмисот тяжелых болтов. Стальной рой, заслонив на миг заходящее солнце, обрушился на авангард папского флота. Зрелище было запредельно жестоким: галеры Ватикана лопались, точно спелые арбузы под ударом обуха. Болты прошивали борта навылет, дробя весла и превращая гребцов в кашу. Рыцари в своих тяжелых доспехах, не успев даже обнажить мечи, уходили на дно вместе с обломками своих гордых судов.

Римский флот перестал существовать как боевая единица через два часа. Те немногие, кто сумел доплыть до берега, попадали в руки алебардщиков Штарка и немедленно отправлялись в каменоломни — Тракту требовалось больше щебня.

Подошёл к карте Сицилии, расстеленной на юте флагмана.

— Мессина защищена, море тоже, — Крид коснулся пальцем точки, где располагалось Палермо. — Король Манфред остался один. Его союзники кормят крабов, а его бароны рубят камень в наших горах. Наступило время жатвы.

Двадцать четвертого мая тысяча двести пятьдесят первого года армия Крида выступила на Палермо.

Колонна двигалась по Тракту со скоростью, недоступной ни одному войску прошлого. Тяжелые бомбарды и многозарядные короба плавно катились по ровному базальту, не зная поломок и задержек. Снабжение работало как часы: через каждые пять лиг были возведены укрепленные лазареты и склады, где отроки-инженеры следили за состоянием дороги.

Сицилийские горные деревни встречали Крида мертвой тишиной. Крестьяне, видя стальное шествие, падали ниц, не смея поднять глаз. Они видели не людей, а неумолимую силу самой судьбы, воплощенную в железе.

Направился к воротам Палермо ровно через три дня марша.

Город-сад, жемчужина Средиземноморья, ощетинился стенами, на коих суетились сарацинские лучники Манфреда. Но в их глазах более не было уверенности. Они видели Тракт, коий упирался прямо в их городские ворота. Они видели дисциплинированные ряды машин, нацеленных на их башни.

Палермо было обречено не потому, что у Крида было больше солдат, а потому, что его мир был совершеннее.

— Штарк, разворачивай осадный парк, — приказал бессмертный, вдыхая аромат апельсиновых деревьев, смешанный с запахом грядущего пожара. — Начните с порта. Сожгите флот Манфреда, чтобы у него не возникло соблазна бежать в Африку. А затем приступим к сносу королевского дворца. Камень там добрый, он пойдет на постройку главного университета Сицилии.

Зодчие и отроки уже размечали линии обстрела.

Направился вперед, навстречу первым залпам. Весна в Италии закончилась. Начиналась эпоха Виктора Крида.

— Владыка! — Джованни подбежал к Криду, сжимая в руках трофейный сарацинский свиток. — Манфред выслал парламентера. Но это не рыцарь. Это алхимик. Говорит, что у него есть секрет «греческого огня», способного плавить камень.

— Алхимик? — Кривая усмешка тронула губы трикстера. — Любопытно. Позови его в мой шатер. Посмотрим, чье пламя окажется жарче — его сказки или мой порох.

Сделал шаг во тьму командного шатра. Предстояла битва умов, прежде чем сталь окончательно решит спор.

Майское солнце Палермо тонуло в бирюзовой глади моря, окрашивая сады Конка-д’Оро в цвета спелого граната и запекшейся крови. Город-сад, обнесенный двойным кольцом стен, замер в тревожном ожидании. Аромат цветущих лимонов мешался с едким, приторным духом серы и селитры, что доносился из лагеря веронцев. Тракт, проложенный сквозь хребты, ныне упирался прямо в Золотые ворота, точно стальное копье, приставленное к горлу изнеженной Сицилии.

Направился под своды командного шатра.

Внутри царил полумрак, разрываемый лишь неверным пламенем масляных светильников. На тяжелом дубовом столе, среди чертежей и донесений разведки, покоилась диковинная вещь — запечатанный свинцом сосуд из темного стекла. Рядом, под охраной двух панцирников Штарка, стоял человек. Сей муж, облаченный в поношенный кафтан из арабского шелка, не походил на воина. Лицо его, иссеченное мелкими шрамами от алхимических вспышек, выражало не страх, но лихорадочное, почти безумное любопытство.

— Барон де ла Крус говаривал, что ты — лучший из мастеров огня при дворе Манфреда, — изрек бессмертный, не снимая латных перчаток. — Поведай, алхимик, чем чаешь удивить того, кто видел рождение и смерть целых народов?

Посланец вздрогнул, вскинув взор на Крида. В расширенных зрачках гостя отразилось не суеверие, коим грешили попы, но жажда познания, столь ценимая трикстером.

— Имя моё — Мастер Фома, — голос пришельца был сиплым, точно изъеденным парами ртути. — Король Манфред мнил послать меня с сим даром, дабы превратить твой лагерь в геенну. «Греческий огонь», владыка. Тайный состав, коий не гаснет в воде и пожирает даже камень. Но, узрев твой Тракт и твои машины, я осознал: Манфред — лишь дитя, играющее с искрами, покуда ты повелеваешь самим пламенем разума.