— Купцы ведают цену золоту, а золото ныне любит тишину Тракта, — взор Крида скользнул к горизонту, где в мареве угадывались очертания Везувия. — Кампания стала сердцем нашего снабжения, Штарк. Но сердце обязано качать кровь дальше. На Север. Альпы ныне — единственная преграда, коя отделяет наш лад от дремучего германского леса, где короли всё еще мнят себя помазанниками, не ведая силы пара и баллистики.

Направился внутрь прохладного зала, где на широком столе, заваленном картами и латунными инструментами, суетились Мастер Фома и Джованни.

Старший ученик, чье лицо за эти месяцы приобрело суровость и сосредоточенность взрослого мужа, лихорадочно вычерчивал схему нового «громового боя». Рядом Фома, чей кафтан был насквозь пропитан запахами селитры и жженого масла, возился с прототипом первой паровой помпы. Медные трубки, спаянные искусными мастерами, исходили тихим шипением, а крохотный поршень ритмично двигался, заставляя вращаться тяжелое маховое колесо.

— Смотрите, владыка! — голос Джованни дрожал от сдержанного торжества. — Мы рассчитали силу расширения паров. Ежели заключить сию мощь в чугунный цилиндр и соединить с колесами, повозки пойдут по Тракту сами, без волов и коней. Математика не лжет: один такой котел заменит сотню тягловых животных.

— Математика — есть единственное откровение, кое заслуживает веры, — Крид коснулся пальцами горячего металла помпы. Вкус этого открытия был острым, как запах озона перед бурей. — Но ныне нам надобно иное применение твоей энергии, Фома. Громовые трубки, кои вы испытали под Римом, должны стать массовым оружием. Кавалерия Императора Фридриха — это лавина стали, и нам надобно встретить её не словами, а свинцовым градом, летящим по воле пороховых газов.

Алхимик Фома, чьи руки были покрыты свежими ожогами, почтительно склонил голову.

— Мы очистили «черный порошок» по вашему совету, Крид. Ныне он не просто коптит, он взрывается со скоростью молнии. Граненый ствол и правда позволяет пуле лететь прямо на пятьсот шагов. Старая рыцарская вера в щит и копье разобьется о сей малый свинцовый шарик.

Сделал шаг к окну, вглядываясь в закатное небо.

Италия была покорена. Кампания, Калабрия, Тоскана и Ломбардия — всё ныне было затянуто в корсет Тракта. По всей стране возвышались здания новых училищ, где отроки вместо псалмов зазубривали теоремы. Лазареты Крида, чистые и светлые, более не пахли ладаном и смертью; там царил дух спирта и хирургической точности. Старый мир, застывший в средневековом сне, медленно умирал, уступая место холодному, механическому утру.

Впереди ждали Альпы. Перевал Сен-Готард должен был стать следующей целью Тракта. Строительство тоннеля сквозь сердце Европы требовало неимоверных усилий, но в распоряжении бессмертного зодчего ныне были тысячи пленных рыцарей и неисчерпаемые ресурсы захваченного полуострова.

— Поднимай легионы, Штарк, — приказ прозвучал негромко, но властно, заполнив собой всё пространство зала. — Весь сентябрь потратим на переброску осадных парков к предгорьям. Мастер Фома, готовь повозки с твоим новым зельем. Джованни, твоя задача — обеспечить снабжение водой для паровых машин на высоте трех тысяч локтей. Мы не станем ждать зимы в теплых виллах Кампании. Мы встретим её на вершинах хребтов.

Воевода хищно оскалился, предвкушая новую охоту.

— Германские бароны уже собирают ополчение у Инсбрука. Говорят, они призвали на помощь датских и английских наемников. Весь Север ополчился против «Зверя».

— Пусть ополчаются, — Кривая усмешка исказила лицо трикстера. — История — есть процесс перемалывания старого материала в пыль. Чем больше их придет, тем больше камня для мощения Тракта мы получим.

Скользнул во тьму кабинета.

Вечер в Кампании был тихим и теплым, но в этой тишине уже слышался грохот будущих битв, где пар и порох навсегда покончат с эпохой меча и веры. Сицилийская кампания была лишь прологом. Настоящая пьеса начиналась ныне, и Виктор Крид был её единственным режиссером, коий не знал жалости и не ведал усталости.

Работа продолжалась. Тракт тянулся дальше, за горизонт, неся с собой свет холодного разума и тяжесть базальтового мощения. Колесо истории проворачивалось со скрипом, раздавливая короны и митры, и ни одна сила на земле не могла остановить сей выверенный, математически безупречный процесс.

— Владыка Крид! — Джованни подбежал к столу, указывая на свежие расчеты. — Ежели мы используем паровую помпу для откачки воды из шахт в Альпах, мы сможем добывать вдвое больше железа! Нам более не надобны сотни рабов в забоях!

— Рабы станут строителями, Джованни, — отозвался бессмертный, не оборачиваясь. — Человек — слишком ценный инструмент, дабы тратить его там, где справится поршень и пар. Готовь чертежи. Мы идем на Север.

Италия лежала у его ног — единая, механическая, покорная. Будущее Европы было начертано на куске обугленного пергамента, и чернила на нем еще не просохли.

Сентябрьское небо над перевалом Решен застыло тяжелым, свинцовым сводом, точно придавленное к ледяным пикам Альп весом грядущих перемен. Тракт, безупречно прямой и угольно-черный, здесь обрывался у самого края вечных снегов, упираясь в хаос древних скал. Италия, затянутая в корсет базальта и стали, осталась позади — покорная, притихшая, вычищенная от старой лжи. Впереди же, за хребтами, лежала Германия, объятая пламенем междоусобиц.

Император Фридрих, сей последний столп ветхого порядка, отошел в небытие, оставив после себя лишь тлен и пустоту трона. Смерть венчанного монарха стала сигналом для стервятников: франкские рыцари, забыв о былых распрях, объединились с германскими баронами под стягами Священной Лиги. Они стянулись к порубежью полноводной железной рекой, надеясь запереть проходы и не пустить незваных гостей в свои вековые пущи.

Шагнул по хрусткому насту к зеву исполинской пещеры, скрытой в тени ледника.

Воздух здесь звенел от разреженного холода и едва уловимого запаха озона. Позади, у подножия уступа, замерли легионы: панцирники в вороненых доспехах, отроки у лебедок баллист и Мастер Фома, чьи руки бережно сжимали флакон с «солнечным дистиллятом». Тяжелые возы, груженные данью, застыли в ожидании — тридцать процентов золотого налога с покоренной Италии и десять бочек чистейшего спирта, чей аромат пробивался даже сквозь морозную свежесть гор.

В глубине пещеры вспыхнули два янтарных солнца.

— Слышу запах крови и железа, Виктор… — Рокот, исходящий из недр горы, заставил камни под ногами дрожать в предсмертной лихорадке. — Император мертв, и щенки грызутся за обломки короны. Твой Тракт замер у моих дверей. Зачем тревожишь покой Аргента?

Серебряный Дракон медленно выплыл из тьмы. Каждая чешуйка на исполинском теле сияла холодным, лунным светом, отражая блеск вечных льдов. Аргент расправил крылья, и звук сей был подобен треску рвущегося шелка богов. Древнее существо, видавшее еще юность этого мира, взирало на бессмертного трикстера с тем самым высокомерным любопытством, какое проявляет старый хищник к удачливому созидателю.

— Фридрих более не помеха, Аргент. — Голос раскатился под сводами, лишенный суеверного трепета. — Хаос всегда был лучшим временем для большой стройки, но ныне он стал преградой. На порубежье собрались те, кто мнит свои латы и молитвы крепче законов природы. Франки и германцы стянули стяги к Инсбруку, надеясь встретить мой Тракт мечами. Они шумят, Аргент. Слишком много лишнего шума на границе моего лада.

Сделал шаг ближе к янтарным глазам ящера.

— Твоя доля прибыла. Десять бочек очищенного пламени Фомы и золото, коего хватит, чтобы вымостить это логово до самого свода. Взамен же… Очисти порубежье. Выжги горы до самого основания. Пусть Инсбрук станет лишь пепелищем, на коем будет начерчена новая карта Европы. Сожги их гордость вместе с их доспехами. Сделай путь гладким.

Дракон хищно оскалился, обнажая ряды зубов, каждый из которых был длиннее веронской пики.

— Ты просишь не просто битвы, Виктор. Ты просишь конца времен для целой провинции. Это пахнет хорошей забавой. Спирт Фомы разжигает в груди огонь, коего не видывали эти горы со времен падения Рима. Давно я не чувствовал вкуса настоящей жатвы.