Вместе с мертвым камнем шагала совершенно иная рать. Изможденные, сутулые от вечной тяжести каменотесы. Жилистые плотники с въевшейся в глубокие мозоли вековой, невымываемой грязью. Угрюмые, пропахшие кислой окалиной кузнецы, зябко кутающиеся в худые, прожженные искрами шерстяные плащи. Настоящие, непобедимые легионы грядущего созидания.

Старый, прогнивший от коррупции и молитв порядок обязан вымерзнуть до самого основания. Должен окончательно задохнуться в собственной бесполезности и метафизическом церковном бреду. На его переломанных, промерзлых костях неминуемо вырастет абсолютно новый, математически выверенный мир.

Не устремленные в пустые небеса стрельчатые базилики для воображаемых божественных спасителей. Не роскошные мраморные палаццо для ожиревших южных баронов. Широкие, надежно вымощенные тесаным камнем тракты. Исполинские, залитые дневным светом лазареты. Огромные школы для глубокого изучения точной механики, геометрии и прикладной анатомии.

Власть, способная лишь бессмысленно рубить головы на городских пьяццах на потеху ревущей толпе черни — предельно расточительна. Это идиотское, варварское расходование ценного человеческого ресурса. Разорванное в бою или переломанное на великой стройке мясо рабов надлежит быстро, хирургически точно латать. Возвращать в строй, заставляя до последней капли пота отрабатывать выданную солдатскую пайку.

Темную скотину нужно учить грамоте ровно в той степени, чтобы она могла без ошибок читать короткие приказы десятников и разбирать строительные чертежи. Здоровый, сытый и минимально обученный рабочий механизм приносит казне стократ больше пользы, чем смердящая, никому не нужная куча трупов. Голый, очищенный от глупых иллюзий прагматизм. Грамотный уход за тягловым скотом, не имеющий ничего общего с плаксивым христианским милосердием.

Впереди резко, надрывно треснуло ломающееся промерзшее дерево.

Одна из тяжелых подвод, под завязку груженная туфом, неудачно угодила правым колесом в глубокую, коварно припорошенную снегом яму. Толстая дубовая ось с громким, сухим пушечным хрустом переломилась пополам. Телега опасно накренилась. С тяжелым грохотом ссыпала каменные блоки прямо на обочину. Впряженный вол жалобно, протяжно замычал — массивная деревянная оглобля больно ударила животное по выпирающим ребрам.

Толстый, краснорожий возница немедленно разразился цветистой отборной бранью. Вспомнил всех известных католических святых, непорочную Мадонну и самых дешевых продажных девок портового Неаполя. Взвизгнул сыромятный кнут. Безжалостно опустился на спину ни в чем не повинного вола, выбивая облачко белесую пыль из жесткой шкуры.

Тяжелый вороной дестриэ послушно остановился прямо возле места аварии. Лошадь недовольно всхрапнула, нервно кося лиловым глазом на поваленную телегу.

— Брось плеть, олух. Вол не виноват, что у тебя глаза на затылке растут.

Слова прозвучали негромко, лязгнув ржавой холодной сталью. Краснорожий возница мгновенно осекся, подавившись ругательством. Побледнел так, что на толстых щеках пропали обильные веснушки. Кнут безвольно выпал из резко ослабевших пальцев прямо в ледяную грязь.

Подошел старший десятник плотников. Хмуро, с тоской оглядел поломку. Почесал грязной пятерней затылок под засаленной кожаной шапкой.

— Ось в щепки разлетелась, господин. Запасных дубовых брусьев такого сечения в обозе нету, всё на мосты пустили. Придется разгружать ценный камень на другие подводы, а эту телегу бросать на растопку костров. Потеряем время до самого вечера, пока перегрузим.

— Время теряют только конченые идиоты, ждущие подачек от судьбы.

Взгляд медленно, по-хозяйски, с холодным прищуром скользнул по обочине. Чуть поодаль, намертво вросшая в промерзлую землю, стояла старая, покосившаяся католическая часовня. Крыша давно провалилась внутрь, обнажив прогнившие стропила. Зато несущие алтарные балки из высушенного десятилетиями мореного дуба выглядели на удивление целыми и невероятно крепкими. Идеальный материал.

— Разберите эту молельню. Выпилите новую ось из центральной алтарной балки. Камень не перегружать, лошадей поберечь. У вас есть время ровно до того момента, как солнце коснется горизонта. Не успеете — завтра на рассвете пойдете в авангарде на штурм неаполитанских стен с голыми руками вместо пик.

Десятник судорожно, с громким щелчком в горле сглотнул. Бросил затравленный, полный ужаса взгляд на почерневший от времени деревянный крест над входом в часовню. Суеверный, вбитый с сопливого детства церковный страх перед карой господней жестко схлестнулся с первобытным, животным ужасом перед неминуемой, скорой расправой со стороны командования.

Страх мучительной, вполне осязаемой смерти от палаческого топора победил быстро и безоговорочно. Плотники, поспешно вооружившись тяжелыми лесорубными топорами и железными ломами, с остервенением бросились крушить ветхое святое строение. Священные доски отлично подходили для быстрого ремонта военного обоза. Небеса всегда предпочитают благоразумно молчать, когда громко и внятно говорит острая сталь. Один уже пытался поучать с небес, вися копьем прибитый к ясеню. Глупая затея.

Рядом, громко скрипя промерзшим кожаным седлом, тяжело осадил коня Штарк.

Старый воевода с сиплым, булькающим хрипом втянул ледяной воздух. Жесткая седая борода сплошь покрыта мелкими грязными сосульками. Тонкие, бескровные губы посинели от лютого холода. Но выцветшие, блеклые глаза горели привычным, маниакальным боевым азартом. Война — единственная грязная, ненасытная шлюха, которой этот старик хранил абсолютную верность всю свою долгую жизнь.

— До Неаполя рукой подать, — прохрипел рубака. Сплюнул тягучую, вязкую серую слюну прямо на истоптанный снег. — Разведка доносит, что стены зело высоки, а рвы глубоки и залиты ледяной водой. В городе заперлись остатки южных баронов. Трясутся за свое спрятанное золото. Ждут, что лютая зима сделает за них всю грязную работу. Выморозит нас в чистом поле, заставит отступить на север за провиантом.

— Зима работает на того, кто лучше одет, хитрее мыслит и сытнее ест, Штарк.

Взгляд устремился на юг. Туда, где за грядой пологих, заснеженных холмов угадывалось свинцовое, неспокойное Тирренское море.

— Бароны ждут классической, правильной рыцарской осады. Изнурительных земляных траншей, глубоких минных подкопов, долгих месяцев голода и повальных болезней в нашем лагере. Очередной дурной, предсказуемый спектакль по старым, заплесневелым правилам.

— А мы не будем рыть траншеи? — Штарк искренне, по-детски удивленно изогнул заиндевевшую бровь. Старый вояка мыслил исключительно категориями привычной войны, где всё идет по писаному сценарию. Осада значит земляные работы, требушеты, кипящее масло на головы и штурмовые лестницы.

— Мы будем рыть огромные, широкие котлованы. Прямо у них на глазах. На расстоянии убойного полета арбалетного болта с городских веж.

Штарк непонимающе моргнул. Смахнул грязную ледяную крошку с ресниц латной рукавицей.

— Котлованы? Под огромные деревянные осадные башни? Земля промерзла на три локтя вглубь, как камень стала. Железные ломы гнутся и ломаются с хрустом. Людей положим на одних земляных работах, даже не дойдя до стен.

Тихий, колючий, откровенно циничный смех вырвался изо рта, смешиваясь с густым морозным паром. Ситуация отдавала превосходным, черным фарсом, понятным лишь бессмертному разуму, видевшему падение Трои и пожар Рима.

— К дьяволу деревянные осадные башни. Они горят слишком быстро. Завтра на рассвете, прямо под высокими стенами Неаполя, наши каменотесы начнут закладывать фундамент исполинского лазарета. В два полных этажа. С просторными, залитыми дневным светом операционными залами. И выложенными гладкой кафельной плиткой стоками для крови.

Воевода потрясенно, напрочь потеряв дар речи, замолчал. Пытался переварить услышанное. Возводить монументальную каменную больницу во время вражеского обстрела казалось верхом тактического, изощренного безумия. Это ломало все шаблоны.