Дешевая, пафосная брехня для легковерных идиотов.

Поход откровенно смердел прокисшей овчиной, давно немытыми мужскими телами, жидким конским навозом и мерзлой, пропитанной мочой глиной. Сверкающие железные кирасы давным-давно покрылись тусклым, бурым налетом въевшейся ржавчины и жирной копотью тысяч бивуачных костров. А хваленая благородная ярость начисто, до звона в ушах вымерзла где-то на заснеженных горных перевалах. Уступила место тупому, первобытному, сводящему челюсти желанию сожрать кусок горячего, пусть даже полусырого мяса и вытянуть гудящие, стертые в кровавые мозоли ноги у открытого огня.

Лютый, не знающий пощады мороз безжалостно выжимал из благословенного итальянского юга последние жизненные соки. Свинцовое, набрякшее готовым сорваться снегом брюхо неба тяжело скребло прямо по верхушкам мертвых, почерневших от стужи олив. Древний римский тракт, проложенный еще легионами давно истлевших цезарей, превратился в бесконечную, выматывающую полосу изощренных пыток. Раскисшие за дождливую осень глубокие колеи намертво застыли. Вздыбились острыми, рваными базальтовыми гребнями.

Каждый шаг по этой адской каменной терке отдавался тупой, ноющей болью в суставах. Тяжесть брони давила на плечи гранитной могильной плитой, ежесекундно напоминая о банальной земной гравитации. Прямохождение — изрядно переоцененное достижение. Особенно когда приходится сутками напролет месить промерзшую кампанскую слякоть вперемешку с чужой, быстро чернеющей кровью.

Ледяное железо по капле, методично высасывало скудные крохи живого тепла из-под толстого стеганого гамбезона. Доспех намертво сковывал движения, заставляя мышцы постоянно находиться в сжигающем драгоценную энергию напряжении. Густое, сиплое дыхание вырывалось изо рта плотными белыми клубами, мгновенно оседая хрустящей, колкой изморозью на поднятом забрале и широких стальных наплечниках.

Кровь на треснувшей от сухого ветра губе запеклась. Края глубокой раны дрогнули, стремительно, неестественно быстро стягиваясь. Оставили после себя лишь фантомный, невыносимо зудящий шрам.

Империи рушатся в пыль. Боги меняют имена. А холод кусает всё так же больно. Как тогда, в первую бесконечную зиму, когда вороны клевали стылые трупы на берегах фьордов.

Вкус собственной крови бодрил лучше полновесной, тяжелой оплеухи. Яркий. Густой. Солоновато-железистый. Обжигающе горячий. Гораздо честнее и понятнее того перекисшего, отдающего гнилой дубовой бочкой пойла, которое армейские маркитанты с неуместной гордостью именовали старым апулийским вином.

Кривая, откровенно недобрая усмешка исказила обветренное лицо.

Невероятно забавно, в который уже раз за прожитые эпохи, наблюдать, как стремительно слетает тонкий, дорогой налет показной цивилизованности. Стоит лишь температуре упасть ниже нулевой отметки. Желудок сводило от сосущего, лишающего остатков рассудка голода. Древние, дремлющие под кожей хищные инстинкты безапелляционно требовали парного, истекающего теплыми соками мяса. А не черствых, ломающих зубы галет из промерзшей фуражной телеги. Вся напускная, лицемерная христианская мораль благополучно, без остатка вымерзла вместе с придорожными лужами.

Осталась лишь голая, циничная физиология. Истинное желание выжить любой ценой. Сожрать того, кто откровенно слабее. Согреть окоченевшие, негнущиеся пальцы у костра, сложенного из чужих, дочиста разоренных амбаров и сломанных деревянных распятий.

Кованые сапоги с гипнотическим, мерным хрустом дробили ледяную корку.

Вчерашние забитые ломбардские смерды, городская рвань и беглые портовые крысы из Генуи шагали вперед единым, монолитным стальным блоком. Железная саранча, не знающая ни душевных мук совести, ни философских сомнений. Выдрессированная убивать по взмаху руки.

Бескрайний лес ясеневых пик и широких лезвий алебард густо припорошило сухим, скрипучим снегом. Слитный, безупречно ритмичный грохот тысяч ног звучал как торжественный, неотвратимый похоронный марш для этого дряхлого, запутавшегося в собственных религиозных догмах мира. Итальянский сапог будет безжалостно растоптан в кровавую, чавкающую пыль. А затем перекован заново, в раскаленном добела горниле очищающей жестокости.

По обочинам тракта щедро, с пугающей регулярностью раскиданы живописные натюрморты. Закономерные плоды отчаянной, откровенно глупой попытки местных кампанских баронов остановить неумолимую поступь новой эры.

Наслушавшись пыльных, пропахших нафталином сказок о рыцарской чести, южные синьоры вывели тяжелую, закованную в сверкающую броню конницу в чистое, простреливаемое поле. Наивные, бесконечно смешные в своей пафосной глупости слепцы. Искренне, до слез надеялись на красивый, правильный турнирный бой по неким выдуманным правилам. Ждали благородного звона клинков и честных поединков один на один.

Получили подрезанные конские сухожилия. Ржавые железные крючья алебард, с тошнотворным, влажным хрустом вспарывающие конские и человеческие животы снизу вверх, прямо сквозь безумно дорогое миланское кольчужное плетение. Никакого выдуманного бродячими трубадурами милосердия. Только правильная геометрия прямого удара и доскональное, выверенное тысячелетиями знание уязвимых точек человеческой анатомии.

Короткий, сухой тычок кованым шипом в пах. Быстрая, смазанная подрезка коленных поджилок. Хладнокровное, методичное добивание узкой мизерикордией в глазную щель упавшего, барахтающегося в собственной крови противника. Грязная, будничная, прозаичная бойня. Отличная, привычная работа для тех, кому щедро платят полновесным серебром за пролитую красную жидкость.

Февральская стужа надежно, словно в глиняном кувшине с крепким рассолом, законсервировала последствия этого короткого столкновения. Глубоко распоротые конские брюха до сих пор источали едва заметный, дрожащий на пронизывающем ветру сизый парок. Закованные в тусклую сталь всадники намертво, словно жирные мухи в янтаре, вмерзли в перемешанную с их собственной желчью грязь. Разрубленные алебардами лица застыли в гротескных гримасах предсмертного, искреннего удивления.

Мародеры из тылового обоза успели на славу потрудиться, не теряя времени даром. Многие знатные трупы валялись абсолютно голыми, стыдливо сверкая на морозе синюшной, покрытой крупной гусиной кожей плотью. Дорогие шелковые сюрко, обильно расшитые золотыми лилиями и восстающими львами, безвозвратно перекочевали в бездонные солдатские вещмешки.

Смертные истово, до кровавых соплей цепляются за родовые гербы и мифическую чистоту крови. Напрочь забывают удивительно простую истину. На лютом морозе голубая кровь сиятельного патриция и вонючая, мутная юшка немытого ломбардского пикинера чернеет и леденеет абсолютно одинаково. Вся сословная иерархия — бездарно затянувшийся, дурной площадной фарс. Черная, отдающая гнильцой шутка, над которой искренне смеются только сытые трупные черви.

Следом за бронированным авангардом, тяжело, с надрывом увязая в подмерзшей слякоти, ползла истинная суть этого похода. Не окованные железом сундуки, доверху набитые захваченным у венецианских ростовщиков золотом. Не крытые повозки с награбленным алтарным серебром.

Камень. Лес. Железо.

Тысячи немазаных деревянных осей истошно, до ноющего зубовного скрежета визжали, с легкостью перекрывая монотонный вой ветра. Тягловые волы надрывно харкали на вытоптанный снег густой розовой пеной, тяжело раздувая впалые бока. Сыромятные бичи возниц щелкали в морозном воздухе с сухим, хлестким треском, безжалостно сдирая с несчастных животных шкуру до самого мяса.

Неповоротливые, исполинские телеги везли грубо обтесанные блоки серого кампанского туфа. Огромные, аккуратно уложенные штабели дубовых балок, густо пропитанных вонючей черной смолой для надежной защиты от короеда и сырости. Груды плотных холщовых мешков с негашеной известью. От едкой, ядовитой белой пыли, постоянно летящей из-под массивных деревянных колес, резало глаза. Выступившая влага тут же намертво замерзала болезненно стягивающими кожу дорожками на щеках.