Виктор Крид умер там, на перевале, вместе с бандитами. В долину спускался… кто? Это еще предстояло решить. Экзарх? Тайный советник?

Мысль работала четко, холодно. Нужно будет подделать почерк. Нужно будет узнать последние новости из Рима. Иннокентий IV сидит в Лионе, боится Фридриха. В Италии вакуум власти. Каждый епископ — сам себе король.

Это открывало возможности, от которых захватывало дух. Не просто украсть кошелек, а украсть город. Или провинцию.

Конь фыркнул, ступая копытами на более твердую почву. Грязь кончилась. Началась брусчатка старой римской дороги.

Впереди показались очертания замка, стерегущего проход. Таможня. Первый экзамен.

Рука поправила на плечах трофейный плащ с меховой оторочкой (снятый с начальника охраны, он был чище). Взгляд стал жестким, надменным. Взгляд человека, который имеет право приказывать.

— Не бойся, — шепот монаху. — Просто кивай и делай вид, что ты важная персона. И молись, чтобы они не умели читать мысли.

Стражники у ворот, ленивые, в мятых коттах, подняли алебарды, преграждая путь.

— Стоять! Кто такие? Плата за проезд…

Конь не остановился, лишь замедлил шаг. Взгляд сверху вниз. Тяжелый, давящий, как могильная плита.

— Дорогу папскому посольству, псы, — голос прозвучал как удар хлыста. — Или вы хотите объяснить Святому Престолу, почему задерживаете буллу Его Святейшества?

Рука лениво подняла пергамент с висящей на шнурке свинцовой печатью.

Стражники переглянулись. Печать выглядела внушительно. Всадник выглядел опасным. Монах за его спиной выглядел так, будто только что видел ад, что добавляло достоверности.

Алебарды опустились.

— Проезжайте, господин… э-э…

— С дороги.

Копыта цокнули по камням, проходя под аркой ворот. Первый рубеж взят. Наглость — второе счастье. А первое — это умение вовремя найти правильный труп.

Италия распахнула свои объятия. Влажные, душные, пахнущие возможностями.

В голове всплыла последняя фраза Одина перед тем, как ему вскрыли грудную клетку: «Смысл придумывают победители».

Именно так, старик. Именно так.

Конь перешел на рысь. До заката нужно было добраться до города. Там ждала еда, вино и новая игра. А Виктор Крид, или как его теперь будут звать, очень любил играть. Особенно краплеными картами.

Солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, осветив долину ярким, золотым светом. Но этот свет не слепил, как в Асгарде. Он грел. Он обещал жизнь.

Губы насвистывали простенький мотивчик — грязную песенку ландскнехтов о вдове и козле. Джованни за спиной тихо всхлипывал. Мир был в порядке. Совершенно, абсолютно, восхитительно испорченном порядке.

Где-то в горах вороны доедали легата. Здесь, внизу, легат только начинал свой путь.

Вперед. К золоту. К власти. К кардинальской шапке.

Потому что почему бы и нет? Если уж грабить, то Церковь. Если уж врать, то от имени Бога.

План был безумен. Но самые безумные планы всегда срабатывают лучше всего. Потому что никто в здравом уме не поверит, что кто-то может быть настолько наглым.

А он мог.

Путь лежал в Верону. Город Ромео и Джульетты? Нет. Город крови и яда. Идеальный дом.

Верона встречала не звоном колоколов, а вонью. Город пах деньгами и дерьмом в равной пропорции, что, в сущности, одно и то же. Узкие улочки, зажатые между высокими каменными стенами палаццо, напоминали кишечник больного великана — темные, извилистые, забитые людьми, мулами и телегами.

Майское солнце, такое ласковое в долине, здесь превращалось в душное марево, застревающее в переулках. Жара вытягивала из сточных канав ароматы гнилой рыбы, дубленой кожи и человеческих испражнений. Великолепно. Запах цивилизации. После стерильного воздуха Альп легкие с непривычки бунтовали, но разум радовался. В такой мутной воде водится самая жирная рыба.

Джованни, трясущийся позади седла, окончательно скис. Монах бормотал молитвы, шарахаясь от каждого нищего, хватающего его за рясу.

— Смотри под ноги, а не на небо, — шепот сквозь зубы. — Здесь Бога нет. Здесь только гвельфы, гибеллины и те, кто их грабит.

Первым делом нужно было обустроить «штаб». Постоялый двор «Три Гуся» у восточных ворот выглядел достаточно прилично, чтобы не подцепить вшей сразу на пороге, но достаточно скромно, чтобы не привлекать внимание городской стражи. Хозяин, толстый ломбардец с глазами-бусинками, получил золотой дукат (из кошеля мертвого легата) и мгновенно потерял интерес к документам постояльцев. Золото — лучший паспорт.

Джованни был заперт в комнате на втором этаже. Ему были выданы пергамент, чернила, кувшин вина и жесткий приказ: копировать стиль письма монсеньора делла Торре. Тренироваться подделывать подпись. И не высовывать нос, если не хочет, чтобы этот нос отрезали. Монах, кажется, был только рад спрятаться за засовом.

Теперь — главное. Мышцы.

Одному в этом городе не выжить. Даже если ты бессмертный убийца, толпа с вилами просто сомнет числом. Нужна стая. Не большая армия, заметная и дорогая, а компактная группа ублюдков, готовых резать глотки за еду.

Путь лежал в район Сан-Дзено, к реке. Туда, где селился сброд, выплюнутый войнами Фридриха. Кондотьеры-неудачники, дезертиры, наемники, пропившие доспехи.

Таверна «Хромой Пёс» выглядела как дыра в преисподнюю. Вывеска едва держалась на одной петле, изнутри доносился гул, похожий на рев растревоженного улья. Запах прокисшего вина и чеснока бил в нос за десять шагов.

Идеально.

Дверь открылась с пинком. Внутри было темно, дымно и шумно. Глаза, привыкшие к полумраку, быстро выхватили детали. Длинные столы, залитые вином. Десятка три мужчин разной степени потрепанности. Кто-то играл в кости, кто-то спал лицом в салате, кто-то полировал ржавый кинжал.

Внимание привлекла группа у дальнего очага. Самые громкие. Самые наглые.

Во главе стола сидел здоровяк. Огромный, как пивная бочка, с лицом, похожим на кусок сырого мяса, которое забыли отбить. На нем была грязная стеганка, поверх которой болталась тяжелая золотая цепь — явно краденая, слишком изящная для такой бычьей шеи. Он орал какую-то историю, размахивая обглоданной бараньей ногой, и брызгал слюной на собеседников. Его звали, судя по окрикам, Бык. Или Торо.

Его свита — пятеро головорезов попроще — подобострастно гоготала.

Вот он. Альфа-самец местного курятника.

Проход к стойке был спокойным, неторопливым. Плащ с меховой оторочкой привлекал взгляды. Здесь не любили богатых, но боялись их. В этом и был расчет.

— Вина, — монета звякнула о прилавок. Трактирщик, кривой на один глаз, молча плеснул в кружку какой-то мутной жижи.

Глоток. Кислятина. Пойло для скота. Кружка с громким стуком вернулась на дерево.

Этот звук перекрыл гомон за столом Торо. Здоровяк замолчал, уставившись на чужака мутными, налитыми кровью глазами.

— Эй, павлин! — гаркнул он. Голос был хриплым, пропитым. — Ты дверью ошибся? Бордель для благородных донов на другой улице.

Его шавки загоготали.

Медленный поворот головы. Взгляд — пустой, скучающий. Как на навозную муху.

— Я ищу людей, — голос прозвучал тихо, но отчетливо. — Воинов. А вижу только пьяных свиней.

Тишина в таверне стала мгновенной и плотной. Стук костей прекратился. Даже спящие, казалось, перестали храпеть. Оскорбление было брошено. Перчатка упала.

Торо побагровел. Жила на его лбу вздулась. Он медленно поднялся, опрокинув скамью. В полный рост он был внушителен — гора жира и мышц под два метра ростом.

— Свиней? — прорычал он, вытирая жирные руки о штаны. — Ты сейчас будешь жрать дерьмо из-под этих свиней, щенок.

Он двинулся вперед, раздвигая столы. В руке появился нож — длинный, широкий тесак для разделки туш.

Прекрасно. Никаких долгих разговоров. Он сам пришел за смертью.

Вместо того чтобы хвататься за меч, рука лениво потянулась к кружке с недопитым вином. Спокойствие бесит больше, чем угрозы.

Торо подошел вплотную. От него разило перегаром и луком. Он нависал, закрывая собой свет от очага.