Подойти ближе. Всмотреться в жидкость. Она не была мутной, как тот шмурдяк, что пили крестьяне. Она не была разбавленной, как вино, которое подавали на пирах. Она была чистой.

Кристально, абсолютно чистой.

Люди ищут философский камень, чтобы превращать свинец в золото. Глупцы. Истинное золото — вот оно. Жидкая эссенция радости, храбрости и забвения. Универсальная валюта.

— Давай сюда.

Джузеппе дрожащей рукой подставил мерный стаканчик под струю, набрал немного и с поклоном протянул.

Стекло было теплым. Жидкость внутри маслянисто покачивалась.

Поднести к лицу. Вдохнуть.

Запах не бил в нос сивушной вонью. Он был холодным, острым, медицинским. Запах чистоты. Запах стерильности. Запах смерти микробов.

Пятьдесят градусов? Шестьдесят? Скоро узнаем.

Опрокинуть содержимое в рот.

Ощущение было таким, словно проглотил кусок расплавленного солнца. Жидкость обожгла язык, нёбо, горло, и огненным шаром скатилась в желудок. Глаза на мгновение увлажнились. Дыхание перехватило.

Прекрасно.

Тепло мгновенно начало расходиться по венам, разгоняя кровь, снимая напряжение последних дней. Мозг прояснился. Мир стал чуть четче, чуть ярче, чуть… терпимее.

Это была не просто водка. Это была «Слеза Одина». Напиток богов и героев.

— Какова крепость? — голос после глотка стал глубже, с хрипотцой.

— Я… я проверял на порохе, монсеньор, — прошептал аптекарь. — Смочил щепотку пороха и поджег. Горит! Горит синим пламенем! Это больше половины чистого духа!

Больше половины. Спирт.

— Объемы?

— Из того зерна, что конфисковали у Альбицци… мы можем гнать по двадцать бочонков в неделю. Но… — Джузеппе замялся. — Монсеньор, это же грех. Такое пить… Это же огонь. Человек сгорит изнутри.

— Человек сгорает от страха, Джузеппе. От холода. И от грязных ран, — стаканчик с громким стуком опустился на стол. — Эта жидкость будет промывать раны нашим солдатам, чтобы они не гнили заживо. Она будет согревать их в зимних дозорах в Альпах. И она будет развязывать языки нашим врагам на пирах.

Взгляд скользнул по рядам бутылей. Это богатство. В мире, где вода часто убивает быстрее, чем меч (холера и дизентерия — верные спутники средневековья), чистый, обеззараженный напиток — это спасение.

А еще это товар. Северяне, немцы, французы — они душу продадут за бочонок такого зелья. Вино киснет. Эту штуку можно хранить вечно.

— Разливать в керамические бутыли. Запечатывать воском с моей личной печатью. Назвать… «Aqua Vitae Verona». Нет. Слишком пафосно. — Пальцы постучали по столу. — Назовем просто. «Северный Дух». И добавь в настойку немного можжевельника. Совсем чуть-чуть. Для аромата.

Джузеппе кивнул, торопливо записывая рецепт в засаленную книгу.

— И, Джузеппе… — взгляд стал тяжелым, давящим. — Если я узнаю, что хоть капля ушла на сторону без моего ведома… Или что ты разбавил это водой…

— Нет! Никак нет, монсеньор! Я верен!

— Я знаю. Потому что ты умный человек. А умные люди любят жить долго и сыто.

Разворот на каблуках. Полы сутаны (как же она удобна для сокрытия оружия, хотя и мешает при быстрой ходьбе) взметнулись.

Нужно было подняться наверх.

Ощущение после выпитого было приятным. Легкое покалывание в кончиках пальцев. Усталость, накопившаяся за недели интриг и убийств, отступила.

Машина запущена. Железо куется. Спирт течет.

Два столпа власти: сила принуждения и сила утешения. Сталь, чтобы убивать врагов, и алкоголь, чтобы примирять подданных с дерьмовой реальностью. Идеальный баланс.

Поднимаясь по лестнице обратно, навстречу свежему воздуху, в голове крутилась одна мысль.

Этот мир так хрупок. Он держится на соплях, молитвах и страхе. Стоит немного надавить в нужном месте — и он прогнется. Стоит дать людям новую игрушку — и они пойдут за тобой на край света.

Они думают, что Виктор Крид — посланник Бога. Епископ.

Смешно.

Бог дает им испытания. Виктор Крид дает им броню, чтобы эти испытания пережить, и водку, чтобы о них забыть.

Кто из них милосерднее?

Дверь в личные покои открылась без скрипа. Здесь было тихо. Роскошь, отобранная у прежних хозяев города, резала глаз после аскетичного ада подземелий. Бархат, позолота, венецианские зеркала. Все это тлен, но тлен приятный на ощупь.

На столе лежала стопка пергаментов. Доклады. Доносы. Сметы.

Рядом стоял графин с вином. Теперь, после «Слезы», вино казалось компотом.

Нужно вылить эту кислятину и приказать принести графин с первым отжимом.

Подойдя к окну, взгляд устремился на ночную Верону.

Город спал. Но это был беспокойный сон. Люди чувствовали перемены. Они чувствовали, что привычный уклад рушится.

Где-то там, в темноте, рыцари «Ордена Дракона» седлали коней, чтобы везти новые приказы. Где-то шпионы кардиналов строчили депеши в Рим.

Пусть пишут.

Скоро чернила в их чернильницах заменятся кровью. Или спиртом.

Как повезет.

Рука коснулась холодного стекла окна.

В отражении на мгновение мелькнуло лицо. Молодое, красивое, с печатью порока и скуки. Лицо хищника, который только что сытно поел, но уже думает о следующем ужине.

— Ваше здоровье, — шепот отразился от стекла.

Усмешка.

Игра только начинается. И у Виктора Крида на руках все козыри. Даже те, которых еще нет в колоде.

За спиной скрипнула дверь. Тихо, почти неслышно.

— Монсеньор?

Голос слуги.

— Кардинал Ринальдо прибыл. Он в малом приемном зале. Требует аудиенции.

Ах да. Рим. Святой Престол хочет знать, почему его овцы дохнут как мухи, а шерсть с них стрижет кто-то другой.

— Неси «Северный Дух», — приказ прозвучал весело. — И два кубка. Чистого серебра. Кардинал любит блеск.

— Сейчас, монсеньор.

— И позови… — пауза. — Нет, никого не зови. Я сам разберусь с этим святошей. Ему понравится.

Поворот от окна. Плащ сброшен на кресло. Остаться в черном камзоле, простом, но пошитом из ткани, которая стоит дороже, чем деревня вместе с жителями.

Кардинал Ринальдо. Старый знакомый по переписке, любитель мальчиков и тонких вин.

Что ж, вино у нас кончилось. Зато есть кое-что покрепче.

И для горла, и для веры.

Малый приемный зал тонул в полумраке. Свечи в золотых канделябрах горели ровно, не смея трещать в присутствии столь высоких особ, но их света едва хватало, чтобы разогнать густые тени по углам. Тени здесь были старыми, впитавшимися в гобелены и дубовые панели за сотни лет. Они видели заговоры, слышали шепот убийц и впитывали стоны отравленных. Идеальное место для душевной беседы двух хищников.

Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком, отрезая шум замка. Шаги по персидскому ковру были бесшумными. Взгляд сразу выхватил фигуру, сидящую у камина.

Кардинал Ринальдо дель Монте. Человек, чей шепот в Ватикане порой звучал громче, чем крик императора Фридриха. Он сидел в глубоком кресле, вытянув ноги к огню, и нервно крутил в пухлых пальцах наперсный крест с огромным сапфиром. Его пурпурная мантия казалась пятном свежей крови на фоне темной обивки мебели. Лицо — одутловатое, с печатью порока и гастрономических излишеств — сейчас выражало смесь скуки и скрытой тревоги.

— Ваше Преосвященство, — голос Ринальдо был мягким, обволакивающим, как протухший мед. Он не встал. Конечно, не встал. Легат Папы не кланяется самопровозглашенным епископам, даже если те платят золотом. — Я жду уже битый час. Верона нынче неспокойна. Трупы на улицах, трупы на пирах… Говорят, даже воздух здесь стал ядовитым.

Нужно было пройти к столу, игнорируя колкость. Игнорируя самодовольство этого жирного паука.

На столе уже стоял поднос. Серебряный графин, запотевший от холода (лед из альпийских ледников доставляли исправно), и два кубка. Рядом — небольшая шкатулка из черного дерева. И стопка бумаг.

Долговых расписок.

— Воздух Вероны очищается, кардинал, — ответ прозвучал спокойно, пока пальцы разливали прозрачную, как слеза, жидкость по кубкам. Запах спирта, облагороженный можжевельником, тут же ударил в нос, перебивая тяжелый аромат кардинальских духов (мускус и амбра, слишком много амбры). — А грязь… грязь иногда приходится смывать кровью. Такова воля Господа.