Рывок — и голова купца снова вздернута вверх. Лицо облеплено мукой, глаза слезятся, рот хватает воздух.

— Марко! — приказ, брошенный через плечо.

Капитан гвардии вырос рядом, протягивая нож. Острый, тонкий клинок для разрезания бумаги, но в умелых руках — страшное оружие.

— Вспори этот мешок. И вон тот. И третий.

Лезвие прошлось по мешковине с противным треском. Содержимое высыпалось на брусчатку. В белой массе отчетливо виднелись желтоватые вкрапления. Опилки. Мелкая древесная труха, смешанная с плохой мукой в пропорции один к одному. Половина веса — дерево. Половина цены — чистая прибыль. Половина питательности — смерть от заворота кишок.

— Ты продаешь людям дерево по цене зерна, — голос стал ледяным, пробирающим до костей даже под июньским солнцем. — Ты набиваешь свой кошелек, пока их дети пухнут от голода. Это не жадность, Бертольдо. Это измена. Ты крадешь силы у города, который готовится к осаде. Ты — союзник Эццелино, даже если сам того не понимаешь.

— Я заплачу! — взвизгнул купец, пытаясь вырваться из железной хватки. — Я отдам все! Золото! У меня есть золото! Я пожертвую церкви!

— Церкви не нужно твое золото. Церкви нужно, чтобы ты был сыт.

Толпа замерла. В воздухе повисло ожидание чего-то страшного и одновременно справедливого.

— Ты говорил, что это хороший продукт. Отборный. Что ж, не будем голословными.

Рука разжала хватку на загривке, но тут же схватила купца за челюсть, сжимая ее так, что рот раскрылся в немом крике боли.

— Ешь.

— Ч-что?..

— Ешь свой товар, Бертольдо. Весь мешок. Ты же не хочешь оскорбить нас отказом от такого «отборного» угощения?

Знак гвардейцам. Двое дюжих солдат подхватили купца под руки, ставя на колени перед рассыпанной кучей. Третий зачерпнул полную горсть смеси муки и опилок.

— Нет! Не надо! Я задохнусь! — вопль оборвался, когда сухая смесь была с силой забита в глотку.

Кашель. Дикий, раздирающий легкие кашель. Белая пыль вырывалась из носа и рта. Глаза вылезали из орбит. Сухая мука забивала дыхательные пути, опилки царапали нежное нёбо, впитывая влагу, превращаясь в клейстер, который невозможно проглотить и невозможно выплюнуть.

— Воды… — прохрипел Бертольдо, лицо которого начало синеть.

— Вода стоит денег, — равнодушный ответ. — А ты сказал, что времена тяжелые. Нужно экономить. Жуй.

Вторая горсть. Третья. Купец бился в руках солдат, сучил ногами, но железная хватка не ослабевала. Толпа смотрела завороженно. В их глазах не было жалости. В них было мрачное, первобытное удовлетворение. Справедливость восторжествовала. Зло наказывало само себя. Тот, кто морил их голодом, теперь давился собственной жадностью.

Это было жестоко. Грязно. Но это был язык, который понимала улица. Законы пишутся на бумаге, но порядок держится на страхе. Страх перед законом абстрактен. Страх перед тем, что тебя заставят жрать собственные опилки, конкретен и нагляден.

Бертольдо обмяк. Его дыхание стало свистящим, прерывистым. Лицо приобрело цвет переспелой сливы. Он не умер — пока нет, — но урок был усвоен. И не только им. Взгляды других торговцев, стоявших поодаль, были полны ужаса. Завтра хлеб в Вероне станет чище. Или они исчезнут.

— Достаточно, — жест рукой. Солдати отпустили тело, и купец рухнул лицом в свою же кучу, содрогаясь в спазмах рвоты. — В кандалы его. На строительство стен. Пусть таскает камни. Там сила нужна, а жира у него запасено на две зимы. Имущество конфисковать. Склады вскрыть.

Поворот к толпе. Люди стояли молча, ожидая.

— Слушайте меня! — голос снова набрал силу, раскатываясь над площадью. — В этом городе больше не будет голода, созданного искусственно! Я не обещаю вам рябчиков и ананасов. Но я обещаю: хлеб будет хлебом! Вино будет вином! А вор будет сидеть в тюрьме или кормить червей!

Одобрительный гул. Робкие выкрики «Слава Епископу!».

— Откройте амбары Бертольдо! — приказ Марко. — Раздать зерно. Чистое зерно. Каждой семье — по мешку. И выкатите бочки. Те, что он припрятал для знати. Сегодня Верона пьет за здоровье правосудия!

Рев восторга сотряс площадь. Люди бросились к складам, но не как обезумевшая толпа мародеров, а как организованная очередь — гвардейцы быстро навели порядок ударами древков.

Наблюдение за происходящим вызывало странное чувство. Смесь презрения и… чего-то похожего на отцовскую заботу. Странно. Тысячелетия цинизма должны были выжечь все человеческое, но вид голодных людей, получающих еду, все еще трогал какие-то струны в душе. Возможно, потому что голодный солдат — плохой солдат. А может, потому что память о собственном голоде, пережитом в ледяных пустошах древности, была все еще жива.

Принесли кубок. То самое конфискованное вино. Темное, рубиновое. Глоток. Неплохо. Бертольдо знал толк в выпивке, сволочь. Терпкое, с нотками вишни и дуба.

— Ваше здоровье, дети мои, — тихо, в пустоту.

Взгляд скользнул по лицам. Вот мать прижимает к груди мешок с мукой, плача от счастья. Вот беззубый старик жадно пьет вино прямо из ковша. Вот мальчишка грызет яблоко. Они счастливы. Им плевать, что их благодетель — убийца, узурпатор и чудовище. Им плевать на высокую политику и борьбу Гвельфов и Гибеллинов. Им дали поесть и показали шоу с наказанием злодея. Простая формула. Работает безотказно со времен римских арен.

Хлеб и Зрелища. Panem et Circenses. Только вместо гладиаторов — задыхающийся жирдяй, а вместо императора — Епископ в запыленных сапогах.

— Марко, — гвардеец тут же наклонился к уху. — Проследи, чтобы раздача прошла честно. Если кто-то из твоих людей попробует взять себе лишнее или потребовать плату… пусть присоединится к Бертольдо на каторге. Я не шучу.

— Будет исполнено, Владыка. Волки сыты, они не крадут у овец.

— Волки всегда голодны, Марко. Просто сейчас у них есть дичь покрупнее.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая воды Адидже в цвет крови. Символично. Все в этом мире сводится к крови. Кровь в жилах, кровь на мечах, кровь Христа в чаше причастия. Жидкость жизни и смерти.

Нужно возвращаться. Канализация проверена, крысы (и двуногие, и хвостатые) наказаны, народ накормлен и лоялен. Фундамент империи укреплен еще одним камнем. Грязным, пахнущим опилками и потом, но надежным.

Путь назад, во дворец, лежал через узкие улочки. Люди расступались, кланялись. Теперь в поклонах было меньше страха и больше обожания. Опасная вещь — народная любовь. Она пьянит сильнее вина. Она заставляет верить, что ты непогрешим. Но Виктор Крид знал: любовь толпы ветрена. Сегодня они целуют твои следы, а завтра, если ты оступишься, будут швырять в тебя камни с тем же энтузиазмом.

Поэтому полагаться нужно не на любовь. А на сытый желудок и страх перед наказанием. На баланс.

Снова вонь сточных канав, доносящаяся из переулков. Но теперь она не казалась такой отвратительной. Это был запах работы. Запах очищения. Город исцелялся. Через боль, через рвоту, через насилие — но исцелялся.

Подходя к воротам епископского дворца, мысль уже переключилась на следующую задачу. Джованни и его карты. Интриги. Яды. Невидимая война, где пером можно убить больше людей, чем мечом. Это будет изящнее, чем кормить купца опилками. Это будет партия в шахматы, где противник даже не видит доску.

Рука коснулась холодного камня стены. Крепость. Его крепость. И он не отдаст ее никому. Ни Папе, ни Императору, ни самому Дьяволу.

Двери закрылись за спиной, отсекая шум празднующего города. Тишина кабинета ждала. И тени в углах уже шептали новые имена жертв.

Тишина в кабинете давила на уши. После животного рева толпы на площади и влажного хлюпанья в канализации эта тишина казалась неестественной, почти ватной. Здесь, в сердце паутины, звуки умирали, уступая место шороху пергамента и скрипу гусиных перьев. Запах был соответствующий: сухой, пыльный, отдающий чернильными орешками, расплавленным сургучом и старой бумагой. Запах бюрократии. Самый страшный запах в мире, потому что именно здесь, а не на полях сражений, решалось, кто будет жить, а кто умрет.