В ризнице было темно и пахло ладаном и старым деревом. Привычный запах лжи. Но сейчас он не раздражал. Он был инструментом.

Переодевание заняло минуты. Епископ исчез. Остался Виктор. Хищник, сменивший шкуру.

— Отправь глашатаев в предместья. Пусть разнесут весть о чуде. Приукрасьте. Скажите, что ангелы спустились с небес и заточили мечи гвардейцев. Чем бредовее, тем лучше. Народ любит сказки. А завтра… завтра мы пойдем смотреть, как эти сказки воплощаются в жизнь. В виде новых крепостных стен и полных амбаров.

Выход через боковую дверь вел во внутренний дворик. Там, под сенью кипарисов, жара отступала. Фонтан тихо журчал, создавая иллюзию покоя. Иллюзию. Весь этот город, вся эта жизнь была одной большой, искусно построенной иллюзией.

Рука зачерпнула воду из чаши фонтана, плеснула в лицо. Холод обжег кожу, возвращая ясность мысли.

Гул с площади всё ещё доносился, но теперь он звучал иначе. Не как требовательный рев голодного зверя, а как сытое урчание. Зверь накормлен. Зверь получил свою порцию величия. Теперь зверя можно запрягать.

— Знаешь, Джованни, — голос стал тихим, задумчивым. — Иногда мне кажется, что самое страшное оружие — это не порох Леонардо и не яды твоего ордена. Самое страшное оружие — это надежда. Дай человеку надежду, что он избран, и он сам наденет ошейник, да еще и спасибо скажет.

Писец промолчал. Ему не платили за философию. Ему платили за исполнение.

— Идем. У нас инспекция канализации. После общения с «святым народом» мне срочно нужно окунуться в дерьмо настоящее, чтобы восстановить баланс. К тому же, я слышал, там поймали крысу покрупнее обычных.

Взгляд упал на собственные руки. Чистые. Ни капли крови. Пока что. Но день только начинался, и Верона, эта прекрасная, гнилая, живая шлюха, требовала к себе внимания. И Виктор Крид был единственным, кто умел удовлетворить её ненасытные аппетиты.

Резкий поворот на каблуках. Тень от фигуры легла на древние плиты, длинная, ломаная, похожая на когтистую лапу дракона. Игра продолжалась. И следующий ход был за крысами в подземельях.

— Не отставай, — брошено в пустоту.

И пустота послушно двинулась следом.

Вонь стояла такая, что, казалось, ее можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла. Густой, тяжелый дух нечистот, гниющих отбросов и застоявшейся воды ударил в нос сразу, стоило тяжелой решетке, закрывающей вход в нижний ярус города, со скрежетом подняться вверх. После сладковатого ладана и воска собора этот запах казался пощечиной. Грубой, грязной, но честной. В отличие от молитв, дерьмо не лжет. Оно просто есть. И если с ним не разобраться, оно убьет город быстрее, чем любая армия вторжения.

Факел в руке чадил, разбрасывая багровые блики по осклизлым стенам туннеля. Сапоги из грубой кожи, подбитые железом, чавкали, утопая по щиколотку в вязкой жиже. Здесь, в чреве Вероны, не было места золоту и парче. Здесь царил камень, мрак и крысы размером с добрую кошку, шныряющие в тенях с наглостью хозяев жизни.

Спуск вниз был долгим. Винтовая лестница, скользкая от плесени, вела в мир, о существовании которого благородные доны и дамы предпочитали не знать, справляя нужду в ночные горшки и выплескивая содержимое в окна. Идиоты. Они думали, что дерьмо исчезает по мановению волшебной палочки. Но оно стекало сюда, копилось, бродило, грозя выплеснуться наружу чумой и холерой. Римляне знали толк в акведуках и стоках. Потомки забыли. Пришлось напоминать.

— Уровень воды спал, Ваше… — голос прораба, коренастого детины с лицом, похожим на печеную картофелину, дрожал. Он боялся. Все они боялись. Не темноты, не крыс, а фигуры, шагающей впереди.

Взмах руки прервал лепет. Титулы здесь ни к чему. Здесь нужны цифры и факты.

Взгляд скользнул по кладке свода. Новые кирпичи, скрепленные раствором, секрет которого был вытянут из памяти о временах Цезарей, держались крепко. Вулканический пепел, известь, щебень. Смесь, что твердеет в воде, а не размокает. Арка уходила в темноту, широкая, высокая — двое могут пройти плечом к плечу, не задевая головой потолок.

— Вычистили затор у восточного шлюза?

— Так точно. Там… — прораб замялся, вытирая потный лоб грязным рукавом. — Там нашли трупы. Троих. Видать, бродяги или… те, кого искали кредиторы. Они забили сток.

— Сжечь. Пепел в реку. Если вода встанет еще раз — трупов станет на одного больше. И этот один будет носить твою тунику.

Жесткость была необходима. Милосердие в вопросах санитарии — это путь к эпидемии. Одна больная крыса, один забитый сток, одна лужа стоячей воды — и половина гарнизона сляжет с кровавым поносом за три дня до прихода Эццелино. Солдаты могут пережить стрелы, могут пережить голод, но против холерного вибриона бессильны даже герои.

Путь продолжался вдоль зловонного канала. Гул воды, несущейся по желобам, был музыкой. Музыкой порядка. Хаос природы загонялся в каменные рамки, подчинялся воле разума. Это и есть цивилизация — умение смыть за собой, не испачкав рук.

Впереди забрезжил свет. Выход к реке Адидже, туда, где сточные воды сбрасывались в бурный поток, уносящий скверну прочь от города. Там же, на берегу, располагались новые мельницы и склады. «Брюхо» Вероны. Место, где город жрал, чтобы жить.

Подъем по лестнице на свежий воздух дался легко, легкие с жадностью втянули речной бриз, смешанный с запахом муки и зерна. Контраст был разительным. Снизу — смерть и гниение, сверху — жизнь и хлеб. Но одно невозможно без другого.

Рыночная площадь гудела. Торговцы кричали, повозки скрипели, грузчики матерились, таская мешки. Жизнь била ключом. Но в этом шуме улавливалась фальшивая нота. Напряжение. Люди смотрели исподлобья, шептались, сжимая в руках тощие кошельки. Цены на хлеб росли. Война еще не началась, а спекулянты уже почуяли запах крови и золота.

В центре площади, у весов, возвышалась туша Бертольдо. Главный зерновой поставщик. Человек-пузырь, чье лицо лоснилось от жира, а пальцы были унизаны перстнями, каждый из которых стоил больше, чем жизнь крестьянина. Он орал на какую-то старуху, тыча ей в лицо горстью серой муки.

— Это отборное зерно, старая карга! Не нравится — жри траву!

Шаг замедлился. Движения стали плавными, тягучими, как у кота, увидевшего мышь. Вот она, гниль. Не в канализации, а здесь, под солнцем. Гниль, которая рядится в шелка и называет себя «уважаемым гражданином».

Гвардейцы, сопровождавшие инспекцию, молча расступились, образуя коридор. Толпа, заметив знакомую черную фигуру, стихла. Шум рынка оборвался, словно перерезали струну. Остался только скрип колес и тяжелое дыхание Бертольдо.

Купец обернулся. Его маленькие, свинячьи глазки расширились, когда он увидел, кто стоит перед ним. Спесь слетела с него мгновенно, сменившись липким, животным ужасом. Пот на его лбу выступил крупными каплями.

— В-ваше Преосвященство… — голос Бертольдо дал петуха. — Какая честь! Мы… мы тут торгуем… кормим народ…

Рука в черной перчатке легла на край прилавка. Палец провел по рассыпанной муке. На ощупь она была странной. Слишком грубой. Слишком сухой.

— Кормишь? — вопрос прозвучал тихо, почти ласково. — Это похвально. Христос велел делиться хлебом.

Пальцы подцепили щепоть «муки», поднесли к носу. Запах пшеницы был слаб. Зато отчетливо пахло сосной. Свежими, смолистыми опилками.

Улыбка, не предвещающая ничего хорошего, тронула губы.

— Но Христос, насколько я помню, не превращал дерево в хлеб. Или ты, Бертольдо, святее Спасителя и сотворил новое чудо?

Купец побледнел, став похожим на кусок старого сала.

— Это… это отруби! Для… для текстуры! Времена тяжелые, война… мы экономим…

— Экономишь. Разумно.

Рука метнулась вперед быстрее, чем глаз мог уследить. Пятерня вцепилась в жирный загривок купца, рывком опрокидывая его лицом в открытый мешок. Бертольдо захрипел, барахтаясь, поднимая облака белой пыли.

Толпа ахнула и подалась вперед. Они ненавидели этого жирного ублюдка. Они знали, что их обманывают, но терпели, потому что не было выбора. Теперь выбор появился.