Палец провел по поверхности. Гладкая, почти маслянистая. Но если нажать — тверже стали.

— Где? — один вопрос. Короткий, как выстрел.

— Перевал… Перевал Решен, — егерь сглотнул. — Высоко. В леднике. Там пещера. Огромная. Воняет серой так, что птицы падают замертво. Мы видели его. Он… он спал. Но он дышал. Пар шел… как дым из вулкана.

Серебряный.

Редкий вид. Очень редкий. Магический реликт. Его кровь — это жидкий огонь. Его кости — материал для жезлов и артефактов. Его сердце…

Сердце дракона может дать власть не над людьми. Над стихией.

Верона, Италия, Папа — это всё песочница. Мышиная возня.

А вот это… Это уже высшая лига.

— Кто еще видел? — взгляд оторвался от чешуи и впился в егеря.

— Только я и Марко. Марко… Марко остался там. Он подошел слишком близко. Лед треснул.

— Жаль Марко. Но это хорошо. Меньше языков.

Спрятать чешую в карман камзола. Она грела через ткань. Приятное тепло. Живое.

Подойти к егерю. Положить руку ему на голову, как при благословении.

— Ты принес мне благую весть. Ты молодец.

Егерь поднял глаза, полные надежды и страха.

— Монсеньор… что нам делать? Собрать армию? Убить чудовище?

Усмешка.

— Убить? Зачем убивать курицу, которая может нести золотые яйца? Или дракона, который может стать… союзником? Или оружием?

Нет. Убивать мы его не будем. Пока.

— Возвращайся на пост. Возьми новых людей. Самых тихих. Наблюдайте. Никаких костров. Никакого шума. Я хочу знать, когда он проснется. Я хочу знать, когда он голоден. Я хочу знать о нем всё.

— А если он полетит сюда?

— Тогда мы встретим его. С почестями. И с баллистами.

Отпустить егеря.

— Иди. И возьми на кухне вина и мяса. И молчи. Если хоть одна живая душа узнает про «живую гору»… ты позавидуешь Марко.

Егерь закивал, пятясь к двери. Исчез.

Остаться одному.

Снова тишина. Только ветер.

Дракон. Настоящий дракон…

Это меняет расклад.

Эццелино, Фридрих, Папа… Все их интриги померкли. Что такое армия рыцарей против существа, которое может сжечь город одним выдохом?

А если это существо будет носить ошейник? Мой ошейник.

Или если мы договоримся?

Взгляд снова устремился к звездам.

Теперь они не казались такими уж равнодушными. Казалось, одна из них подмигнула.

Хокку на стене уже не казалось законченным.

Взять уголь. Дописать еще одну строку. Внизу, криво, с нажимом.

Дракон проснулся.

Бросить уголь в бездну.

Развернуться и пойти к выходу.

Спать расхотелось. Энергия била ключом.

Нужно спуститься в библиотеку. Найти старые, заплесневелые тома, которые были украдены из Константинополя. Там было что-то про драконью речь. И про ритуалы крови.

Ночь перестала быть скучной.

Игра стала интересной.

По-настоящему интересной.

Солнце над Пьяцца делле Эрбе стояло в зените, превращая главную площадь Вероны в раскаленную сковороду. Камни мостовой, отполированные веками, источали жар, который пробивался даже сквозь толстые подошвы сапог. Воздух был густым, почти осязаемым — смесь запахов пота тысяч тел, жареного лука, лошадиного навоза и того особого, сладковатого аромата, который всегда витает над толпой в ожидании крови.

Балкон Палаццо делла Раджоне нависал над площадью подобно носу корабля над бушующим морем. Отсюда, с высоты, люди казались единой, колышущейся массой. Безликой, шумной, голодной. Они заполнили всё пространство от фонтана Мадонны до Дома Купцов. Они висели на окнах, сидели на крышах, цеплялись за статуи.

Верона собралась смотреть, как умирает старая власть.

Тяжелая парчовая мантия, расшитая золотыми нитями, давила на плечи с весом могильной плиты. Митра, усыпанная драгоценными камнями (изъятыми, разумеется, из сокровищниц тех, кто сегодня пойдет на плаху), сжимала виски. Епископское облачение — это не одежда. Это декорация. Это сценический костюм, призванный внушать трепет. Под ним тело изнывало от жары, рубашка прилипла к спине, но лицо должно оставаться бесстрастным. Как лик святого на иконе. Или как маска палача.

Пальцы в перчатках из белой кожи лениво барабанили по мраморным перилам.

Взгляд скользил по рядам гвардейцев, оцепивших помост в центре площади.

Черные кирасы. Черные шлемы-салады, скрывающие лица. Алебарды, сверкающие на солнце.

Они стояли неподвижно, как статуи, отлитые из чугуна. Никаких разговоров, никакого переступания с ноги на ногу. Ганс фон Штарк выдрессировал их идеально. Это больше не сброд наемников и не городская милиция, разбегающаяся от первого крика. Это машина. И сегодня эта машина будет представлена городу.

Рядом, чуть позади, переминался с ноги на ногу церемониймейстер, старый священник с трясущимися руками. Он боялся. Все они боялись. И правильно делали. Страх — лучший клей для государства, чем любая любовь. Любовь переменчива, страх — постоянен.

— Ваше Преосвященство… — прошептал старик. — Пора. Народ ждет.

Народ ждет. Им нужно мясо. Им нужно зрелище. Им нужно знать, что их жалкие жизни имеют смысл, потому что кто-то наверху решил покарать «злодеев».

Глупцы. Злодеев не существует. Есть только победители и проигравшие.

Шаг вперед. К самому краю балкона.

Вскинуть руки вверх. Широкий, театральный жест, отработанный столетиями практики.

Толпа внизу взревела. Гул голосов ударил в уши, как прибой. Тысячи глаз устремились вверх. В этих глазах читалась смесь обожания, ужаса и надежды. Они смотрели не на человека. Они смотрели на символ. На Епископа, который принес мир. На Епископа, который накормил их хлебом (отобранным у спекулянтов). На Епископа, который сегодня убьет их врагов.

Медленно опустить руки. Жест, призывающий к тишине.

И тишина наступила. Сначала у помоста, потом волной раскатилась до самых дальних переулков. Слышно было только жужжание мух и треск факелов, зажженных по периметру площади (ненужная трата масла днем, но огонь добавляет драматизма).

— Дети мои! — голос, усиленный акустикой площади и годами тренировок ораторского искусства, полетел над головами. — Жители Вероны!

Пауза. Дать словам впитаться.

— Долгие годы вы жили во тьме. Во тьме алчности! Во тьме раздоров! Кланы, забывшие Бога, рвали этот город на части, как стая бешеных псов! Они пили вашу кровь налогами! Они забирали ваших сыновей на свои бессмысленные войны! Они превратили благословенную Верону в притон разврата и предательства!

Толпа глухо заворчала. Согласие. Найти виноватого во всех бедах — самый простой способ управления массой. Не урожай плохой, не чума виновата, а «они». Те, кто живет во дворцах.

— Но Господь… — поднять палец к небу, — … долготерпелив, но не слеп. Он вложил меч в мою руку. Не для того, чтобы карать невинных. А для того, чтобы отсечь гнилые члены, дабы спасти все тело!

Махнуть рукой в сторону помоста.

Там, внизу, заскрипели ворота тюрьмы.

На свет вытащили первого.

Граф делла Торре.

Глава Совета Десяти. Человек, который еще неделю назад считал себя хозяином города. Человек, который мог одним росчерком пера отправить на виселицу десяток простолюдинов.

Сейчас он выглядел жалко.

Дорогая одежда превратилась в лохмотья. Лицо — маска из синяков и запёкшейся крови (допросы в подвалах Штарка были короткими, но интенсивными). Руки связаны за спиной грубой веревкой. Он не шел — его волокли два гвардейца. Ноги графа заплетались, он что-то бормотал, слюна текла по подбородку.

Толпа взвыла.

— Смерть! Смерть предателю! Убийца!

Камни полетели в сторону процессии. Гвардейцы даже не шелохнулись, принимая удары на щиты, закрывая собой пленника. Не из жалости. А потому что право убить принадлежит только Епископу.

Наблюдать за этим было скучно и одновременно поучительно. Как быстро величие превращается в пыль. Вчера ты граф, сегодня — кусок мяса, в который плюет нищий.

Делла Торре выволокли на помост и поставили на колени. Рядом с ним выстроили еще пятерых. Его племянники, казначей клана, начальник личной стражи. Остатки «старой гвардии».