Удар пики — это не дуэль. Это работа мясника. Острие находит щель в доспехе — под мышкой, в паху, в горле. Навалиться весом тела. Протолкнуть железо глубже. Провернуть. Выдернуть. Повторить.

Веронцы работали молча, сопя от натуги. Слышался только хруст разрываемой кольчуги, влажный звук входящего в плоть металла и сдавленные хрипы умирающих.

Фон Штарк, командир авангарда, чудом избежал огня. Его конь погиб одним из первых, сломав шею при падении. Сам барон, огромный, как медведь, весь в черной грязи, потерявший свой роскошный шлем с рогами, стоял посреди побоища, размахивая обломком копья.

— Ко мне! Сволочи! Трусы! — ревел он, пытаясь собрать вокруг себя уцелевших. — Сражайтесь, псы!

Он был великолепен в своей ярости. Динозавр, не понимающий, что его эпоха закончилась пять минут назад, когда взорвался первый горшок с порохом. Он все еще верил в силу личного мужества.

Глупец.

Несколько рыцарей смогли выбраться из самой гущи и сплотиться вокруг своего командира. Образовался небольшой островок сопротивления — полтора десятка стальных людей, загнанных в угол, злых и смертельно опасных в ближнем бою.

Пикинеры, столкнувшись с этой стеной, замешкались. Несколько ополченцев упали, разрубленные страшными ударами двуручных мечей и моргенштернов. Страх, казалось, готов был вернуться.

Виктор вздохнул. Яблочный огрызок полетел в грязь. Пора заканчивать этот фарс. Спектакль затянулся, а зрители начинают скучать.

Снова сигнал рукой. На этот раз — в сторону пологого холма на правом фланге, где в кустах ждал своего часа второй сюрприз Леонардо.

«Адские возничие».

С холма раздался скрип колес. Три телеги, нагруженные сеном, пропитанным смолой и маслом, и начиненные остатками пороховой смеси, показались на вершине. Их толкали сзади солдаты. На гребне холма телеги подожгли.

Они вспыхнули мгновенно, превратившись в пылающие факелы на колесах. Толчок — и они покатились вниз, набирая скорость, прямо во фланг остаткам немецкого отряда, сгрудившегося вокруг Штарка.

Зрелище было апокалиптическим. Три огненные колесницы неслись по склону, разбрасывая искры и горящие пучки сена. Грохот их колес смешивался с треском пламени.

Лошади тех немногих рыцарей, что еще оставались в седлах, не выдержали. Это было уже слишком для их психики. Животные рванули в стороны, топча своих же, сбрасывая всадников, стремясь только к одному — прочь от этого огненного кошмара.

Одна из телег врезалась прямиком в группу пеших рыцарей. Удар был страшен. Горящее сено накрыло людей с головой. Взрыв порохового заряда внутри телеги разметал горящие обломки в радиусе двадцати шагов.

Фон Штарка отбросило взрывной волной. Он упал навзничь, прямо в глубокую лужу, подняв фонтан брызг.

Сопротивление было сломлено. Это был уже не бой, а добивание. Веронцы, воодушевленные огненным шоу, с удвоенной энергией навалились на деморализованных врагов.

Дым начал рассеиваться, открывая картину полной катастрофы. Поле боя напоминало бойню. Сотни тел — человеческих и лошадиных — лежали вперемешку, втоптанные в грязь. Кое-где еще горели островки пламени, чадили догорающие телеги. Стоны раненых сливались в единый, тягучий гул боли.

Виктор сделал первый шаг с твердой земли в болото. Сапог погрузился в жижу, которая теперь была не черной, а буро-красной. Крови было много. Очень много.

Он шел не спеша, переступая через трупы, обходя еще дергающихся в агонии коней. Он направлялся к центру побоища, туда, где в грязи барахтался огромный человек в дорогих, но теперь бесполезных латах.

В руке Епископа появился простой пехотный клевец — молот с длинным граненым клювом на обратной стороне. Идеальный инструмент для вскрытия стальных консервных банок.

В этой симфонии смерти оставался еще один незавершенный аккорд. И сыграть его нужно было лично.

Грязь была повсюду. Она забивалась в ноздри, скрипела на зубах, заливала глаза едкой, соленой жижей. Болото, вспаханное тысячами ног и копыт, превратилось в гигантскую, чавкающую пасть, жадно глотающую живых и мертвых. Здесь, в эпицентре побоища, понятие «благородной войны» растворилось без остатка. Осталась только физиология. Тяжелое дыхание, хрипы, мат, треск ломаемых костей и влажный, утробный звук входящего в плоть железа.

Группа уцелевших рыцарей — не более дюжины человек — сбилась в плотный клубок на небольшом островке относительно твердой земли, окруженном трясиной и трупами. Загнанные звери. Опасные, обезумевшие от боли и ярости, закованные в лучшую сталь Европы. Вокруг них, держа дистанцию в два копья, топтались веронские ополченцы. Пикинеры, еще минуту назад упивавшиеся резней завязнувших в грязи врагов, теперь медлили. Инстинкт самосохранения шептал им, что подходить к этому «ежу» из мечей и моргенштернов — плохая идея. Одно дело — добивать беспомощного, другое — лезть на рожон против профессиональных убийц, которым нечего терять.

В центре этого стального круга возвышался фон Штарк. Без шлема, с залитым кровью и грязью лицом, он напоминал медведя-шатуна. Его левая рука висела плетью — видимо, выбит сустав при падении, — но в правой он сжимал тяжелый шестопер, размахивая им с грацией мельничного жернова.

— Подходите! — ревел он, брызгая слюной. — Кто хочет умереть первым? Ну⁈

Ополченцы переглядывались. В их глазах снова загорался тот самый огонек страха, который удалось погасить яблоком и взрывами. Инерция победы угасала. Если сейчас не вмешаться, они отступят. А отступление перед горсткой врагов — это позор, который смоет весь эффект от «чуда».

Шаг вперед. Сапог с хлюпаньем погрузился в кровавое месиво, но нога нашла опору — чей-то нагрудник, скрытый под слоем ила. Мертвецы — отличная мостовая, они не скользят.

Рука поудобнее перехватила рукоять клевца. Простое, грубое оружие. Длинная рукоять из ясеня, на конце — тяжелый молот с одной стороны и граненый, хищно изогнутый клюв с другой. Никакого изящества. Инструмент для вскрытия черепов.

Приближение к кругу врагов не осталось незамеченным. Рыцари, стоявшие спина к спине, увидели черную фигуру, идущую к ним не спеша, словно на прогулке. Плащ, забрызганный грязью, развевался на ветру, открывая латы.

— Расступитесь, — голос не громкий, но в наступившей относительной тишине прозвучал как удар хлыста.

Ополченцы шарахнулись в стороны, образуя коридор. Они смотрели с благоговением и ужасом. Их Епископ шел убивать.

Фон Штарк повернул голову. Его глаза, налитые кровью, сузились. Он узнал. Тот самый наглец с яблоком.

— Ты! — выдохнул немец. — Поп! Иди сюда! Я вырву твое сердце и заставлю тебя его сожрать!

Усмешка. Кривая, холодная, полная презрения.

— У тебя было много возможностей уйти, немец. Теперь осталось только лечь.

Дистанция сократилась до пяти шагов. Один из рыцарей Штарка, молодой барон в помятой кирасе, не выдержал напряжения. Нервы сдали. С диким воплем «За Императора!» он рванулся вперед, занося полуторный меч для рубящего удара сверху. Классика. Удар, способный разрубить человека до пояса.

Ошибка.

В бою нет места эмоциям. Эмоции делают движения широкими, предсказуемыми.

Шаг влево. Легкий, скользящий, почти танцевальный. Тяжелый меч рыцаря, не встретив сопротивления, прорезал воздух и с чавканьем вонзился в грязь по самую гарду. Инерция потащила барона следом. Он открылся. Весь правый бок — как на ладони.

Взмах клевцом. Короткий, кистевой, без замаха. Стальной клюв вошел точно в сочленение доспеха под мышкой. Туда, где металл сменяется кольчугой или кожей.

ХРУСТ.

Звук ломаемых ребер и разрываемой плоти. Рыцарь захлебнулся криком. Клюв вошел глубоко, пробив легкое и достав до сердца. Рывок рукояти на себя — и тело рухнуло в грязь мешком с костями.

— Минус один, — констатация факта.

Остальные замерли. Они видели скорость. Это была не скорость человека в доспехах. Это была скорость змеи.

— Кто следующий?