Рыцари в первых рядах замедлились. Они видели одинокую фигуру. Безумец? Святой? Самоубийца?

Фон Штарк, ехавший в центре клина, поднял руку. Гул копыт стих. Строй остановился в ста шагах. Немецкий барон откинул забрало. Его лицо, красное, мясистое, с пышными усами, выражало недоумение.

— Ты кто такой, червь? — проревел он. Немецкий акцент был грубым, лающим.

— Я — тот, кто будет тебя отпевать, — спокойный ответ. — Но у вас есть шанс. Разворачивайте коней. Уходите. Скажите Эццелино, что болото сегодня не в духе.

Хохот. Грубый, лающий хохот сотен глоток. Рыцари смеялись. Этот поп угрожает им? Им, прошедшим Палестину и половину Европы?

— Смините их! — рявкнул Штарк, опуская забрало. — В землю! В грязь! Gott mit uns!

Труба взвизгнула.

Земля подпрыгнула. Клин двинулся. Сначала шагом, потом рысью. Тяжелые кони набирали разгон. Земля дрожала так, что стоять было трудно. Стена стали надвигалась, неумолимая, как судьба.

Виктор не сдвинулся с места. Он стоял, опершись на меч, и смотрел. Он считал.

Пятьдесят шагов. Твердая почва заканчивается.

Сорок шагов. Начинается слой ила, прикрытый травой.

Тридцать шагов. Зона поражения.

Рыцари опустили копья. Лес острых жал нацелился в грудь веронской пехоты. Солдаты за спиной Виктора зажмурились, готовясь к удару.

Но удара не последовало.

Раздался звук, похожий на громкий, влажный чавкающий вздох.

Передний ряд коней, набравших инерцию галопа, влетел в полосу скрытых ям и топкой жижи.

ХРУСТ.

Это был не хруст яблока. Это был хруст десятков костей. Передние ноги коней провалились. Животные, весившие по полтонны, плюс вес всадника и брони, по инерции кувыркнулись через голову. Рыцари вылетали из седел, как тряпичные куклы, врезаясь в грязь, в колья, друг в друга.

Задние ряды не успели остановиться. Они врезались в упавших. Куча мала. Свалка. Хаос.

Ржание ломаемых лошадей перекрыло боевые кличи. Вопли людей, зажатых под тушами животных, тонущих в жидкой грязи под весом собственной брони.

Клин сломался. Геометрия смерти превратилась в абстракцию боли.

Виктор стоял в десяти шагах от этой кучи шевелящегося железа. Грязь брызнула ему на сапоги, но плащ остался чистым.

Он медленно, демонстративно достал из кармана недоеденное яблоко. Поднес ко рту. И снова откусил.

ХРУСТ.

На фоне воплей умирающих этот звук казался кощунством.

Глаза Епископа встретились с глазами одного из рыцарей, который полз к нему, волоча перебитые ноги, пытаясь достать кинжал. Рыцарь хрипел, пузыри грязи лопались у него на губах.

— Добро пожаловать в Верону, — прожевал Виктор, глядя на него сверху вниз. — Обувь снимать не обязательно.

Левая рука поднялась вверх. Резкий взмах. Сигнал.

В камышах зашипели фитили. Метатели привели в действие рычаги.

— А теперь, — тихо прошептал Виктор, глотая яблоко, — добавим огонька.

Первые горшки с «Гневом Господним» взмыли в небо, описывая дугу над головой Епископа, оставляя за собой дымный след. Они летели в центр свалки, туда, где застряла основная масса кавалерии.

Сейчас начнется химия. Сейчас начнется ад.

И Виктор Крид, дирижер этого оркестра, был готов к первой ноте.

Горшки с «Гневом Господним» упали не с грохотом, а с глухими, влажными шлепками, угодив в самую гущу барахтающейся живой массы из людей и коней. Глина треснула. Черная, маслянистая смесь выплеснулась на полированную сталь кирас, на дорогие попоны, на лица, искаженные ужасом и болью. Фитили, пропитанные селитрой, догорели за долю секунды.

Пауза.

Мгновение тишины, когда мир словно втянул воздух перед криком.

А потом ад разверзся.

Это был не тот чистый, резкий хлопок, какой издает современный порох. Это был утробный, низкий рев, словно сама земля рыгнула огнем. Десять горшков сдетонировали почти одновременно. Вспышки грязного, оранжево-багрового пламени разорвали остатки тумана, выбросив в небо столбы густого, едкого дыма.

Запах серы мгновенно перекрыл вонь болота. Острый, жгучий запах преисподней, незнакомый этим людям, привыкшим к запаху пота и навоза.

Эффект превзошел ожидания. Леонардо не поскупился на начинку. Смесь не просто взрывалась, разбрасывая глиняные осколки, работающие как шрапнель. Она горела. Липкая, густая субстанция, похожая на греческий огонь, прилипала к металлу и ткани, и ее невозможно было сбить.

Первые секунды после взрывов царило оцепенение. Уши заложило от грохота. Глаза слезились от дыма. Но затем пришло осознание. И пришла боль.

Рыцари, закованные в лучшие миланские и аугсбургские латы, оказались в ловушке. Сталь, призванная защищать от меча и стрелы, превратилась в их проклятие. Металл стремительно нагревался. Те, на кого попала горящая смесь, начали вариться заживо в собственных доспехах.

Крики изменились. Это больше не были боевые кличи или стоны раненых. Это был визг. Высокий, нечеловеческий визг существ, с которых заживо сдирают кожу. Они пытались сорвать с себя раскаленные шлемы, но ремни, разбухшие от влаги или горящие, не поддавались. Пальцы в латных перчатках скользили по горячему металлу, оставляя на нем прикипевшую кожу.

Кони, даже не задетые огнем, сошли с ума от грохота и запаха горящей плоти. Животные, обученные не бояться лязга мечей, оказались не готовы к химическому кошмару. Они бились в грязи, ломая ноги себе и хребты своим всадникам, топча упавших, пытаясь вырваться из этой огненной ямы.

Строй «Железных голов», гордость Империи, за минуту превратился в кучу корчащегося, вопящего мяса, приправленного огнем и грязью.

Виктор стоял, не шелохнувшись, наблюдая за делом рук своих. Дым ел глаза, но он не моргал. Взгляд фиксировал детали с холодностью патологоанатома.

Вот барон, чей герб украшен золотым грифоном. Он катается по земле, пытаясь сбить пламя, охватившее его сюрко. Бесполезно. Огонь уже добрался до поддоспешника. Через щели забрала валит пар — пот испаряется, соприкасаясь с раскаленным металлом. Еще минута, и он потеряет сознание от болевого шока.

Вот конь, вставший на дыбы, с горящей гривой. Он сбрасывает всадника прямо на колья волчьей ямы и несется прочь, слепой от ужаса, сметая все на своем пути, пока не вязнет по брюхо в трясине.

Вот оруженосец, которому повезло меньше других — горшок разорвался прямо у его лица. Там больше нет лица. Только красная маска из костей и ошметков плоти.

Это было грязно. Это было бесчестно по меркам рыцарских романов. Но это было эффективно.

За спиной Виктора, в рядах веронского ополчения, что-то изменилось. Дрожь прекратилась. Стук зубов стих. Вчерашние крестьяне и ремесленники смотрели на то, что осталось от непобедимых рыцарей. И они больше не видели полубогов войны. Они видели свиней, которых опаливают перед забоем.

Страх улетучился, уступив место другому, не менее сильному чувству — злорадному изумлению, быстро переходящему в кровожадность. Эти железные истуканы, которые веками топтали их поля и насиловали их женщин, оказались смертными. Более того — они оказались жалкими.

— Ну что, дети мои? — голос Виктора, спокойный, даже слегка скучающий, прорезал какофонию воплей и ржания. Он не оборачивался, зная, что они слушают. — Видите? Они горят так же, как и дрова. А тонут даже лучше, чем мешки с дерьмом.

Он медленно поднял руку, указывая на барахтающуюся массу.

— Они пришли забрать ваши жизни. Но, кажется, они запутались в собственных ногах. Помогите им.

Это не был приказ к атаке в классическом понимании. Это было разрешение. Разрешение на месть.

Строй пикинеров дрогнул, но теперь не назад, а вперед. Медленно, шаг за шагом, «еж» из длинных пик двинулся к краю болота.

— Держать строй! — рявкнул Марко, появившийся на фланге. — Не бежать! Работать как на тренировке! Коли!

Первые пики нашли свои цели. Те рыцари, что еще могли стоять, пытались защищаться, но они были по пояс в грязи, оглушенные взрывами, ослепленные дымом. Их щиты были тяжелы, движения скованы.