Двери собора закрылись за ними с тем же тяжелым стоном.

Тишина вернулась.

Но теперь она звенела.

Остаться одному в пустом нефе.

Среди ковров и драпировок.

Подойти к алтарю. Смахнуть рукой бумаги на пол.

Сесть прямо на престол. На святое место.

Закинуть ноги на край алтаря.

Святотатство? Нет. Просто смена менеджмента.

Взгляд уперся в огромное распятие под потолком. Деревянный Христос смотрел вниз страдальческим взором.

— Ну что? — спросить вслух, голос отразился от купола. — Ты видел? Твой наместник продал тебя за двести тысяч. Недорого ты нынче стоишь. Иуда брал тридцать серебренников, но то было серебро. Инфляция.

Достать из кармана флягу. Не вино. Спирт.

Глоток обжег горло, смывая вкус папского перстня.

Теперь руки развязаны. Инквизиция в кармане. Можно жечь кого угодно. Можно объявить еретиком любого, кто косо посмотрит.

Но это инструмент для черни.

Для настоящих дел нужны другие инструменты.

Взгляд упал на карту, лежащую на полу среди сброшенных бумаг.

Имперский лагерь.

Фридрих.

Умный враг. Опасный враг.

С ним нельзя говорить языком золота. У него золота больше.

С ним нужно говорить языком стали и философии.

И это будет куда интереснее, чем торговля с жирным попом.

Двери ризницы скрипнули. Штарк.

Он стоял в проеме, глядя на сундуки.

— Вы отдали ему всё? — спросил он, и в голосе звучала боль скряги.

— Я отдал ему металл, Ганс. А купил время и легитимность. Теперь любой, кто пойдет против нас — пойдет против Бога. А с Богом воевать страшно.

Спрыгнуть с алтаря.

— Грузи золото. И добавь пару бочонков спирта. Пусть понтифик напьется в дороге и забудет, как выглядят мои укрепления.

— А вы?

— А я… — поправить воротник камзола. — Я еду к Императору. Нужно успеть до заката. Пока Папа не передумал и не послал гонца с отменой буллы. Хотя… он не пошлет. Золото слишком тяжелое, чтобы везти его обратно.

Выходя из собора через боковую дверь, вдохнуть свежий воздух.

Вечер опускался на Верону.

Одна проблема решена. Осталось еще две.

Император и Дракон.

Человек, который мнит себя богом, и зверь, который мог бы им стать.

Прекрасная компания для вечера.

Полевой лагерь имперской армии не был похож на пестрый табор итальянских кондотьеров. Здесь царила геометрия. Ровные линии палаток, уходящие за горизонт, напоминали борозды на вспаханном поле. Дым от костров поднимался строго вертикально, словно боясь нарушить устав. Пахло не нечистотами и дешевым вином, а оружейным маслом, дубленой кожей, вареной капустой и конским потом. Запах войны. Настоящей, тяжелой, немецкой войны.

Ехать через строй приходилось медленно. Вороной жеребец, подарок Штарка, нервно прядал ушами, косясь на огромных псов, привязанных у шатров тевтонских рыцарей.

Взгляд скользил по лицам солдат. Суровые, обветренные физиономии. Голубые глаза, светлые бороды. Они смотрели на одинокого всадника в черной епископской мантии (сменил золото на дорожную практичность) без страха, но с мрачным любопытством. Для них священник — это либо паразит, либо предвестник беды.

Чуть дальше, в секторе сицилийцев, картина менялась. Смуглые лица, кривые сабли, гортанная арабская речь. Сарацины Фридриха. Личная гвардия Императора, плевавшая на отлучения Папы, потому что их пророк — Мухаммед, а их бог на земле — Фридрих.

Удивительный сплав. Крест и полумесяц, объединенные волей одного человека.

В центре лагеря возвышался не шатер, а целый передвижной дворец из пурпурной ткани. Штандарт с черным орлом на золотом поле лениво полоскался на ветру. Орел смотрел на две стороны сразу, символизируя власть над Западом и Востоком. Амбициозная птица. Жаль, что ей скоро подрежут крылья. Не мы. Время.

У входа в шатер путь преградили два гиганта в полных латах. На кирасах — имперский орел. В руках — двуручные мечи, способные разрубить лошадь пополам.

— Halt! — рявкнул один. — Wer ist da?

— Епископ Вероны, — ответ на чистом верхненемецком (память услужливо подкинула нужный диалект из архивов столетий). — К Его Величеству. По приглашению. Или по судьбе. Как ему больше нравится.

Стражники переглянулись. Епископ, говорящий как швабский крестьянин, но одетый как князь церкви, вызывал когнитивный диссонанс.

Полог шатра откинулся. На свет вышел не слуга, а высокий человек в восточном халате. Лицо смуглое, глаза умные, насмешливые. Магистр Пьеро делла Винья, канцлер и личный секретарь.

— Пропустите, — тихо сказал он. — Цезарь ждет «святого убийцу».

Спешиться. Бросить поводья одному из стражников (тот поймал их рефлекторно).

Войти внутрь.

Полумрак шатра был прохладным. Пол устлан коврами такой толщины, что ноги утопали по щиколотку. Здесь пахло не войной. Здесь пахло книгами, экзотическими специями и птичником.

Да, птичником.

Вдоль стен на жердях сидели соколы. Десятки птиц. Кречеты, сапсаны, балобаны. Они сидели в клобучках, поворачивая головы на звук шагов. Шорох перьев. Тихий клекот.

В центре, за низким столом, заваленным свитками и астролябиями, сидел он.

Фридрих II Гогенштауфен. Stupor Mundi. Изумление Мира. Антихрист во плоти, по версии Рима.

Он не выглядел как дьявол. Он выглядел как уставший интеллектуал, которого заставили носить корону. Лысеющий лоб, пронзительные зеленые глаза, короткая рыжеватая борода. Он был одет просто — в зеленую тунику, но на пальце горел изумруд размером с голубиное яйцо.

Он что-то писал, быстро водя пером по пергаменту. Рядом лежала наполовину съеденная куриная ножка и стоял кубок.

— Говорят, ты отрезал голову делла Торре и накормил ею свиней, — произнес он, не поднимая головы. Голос был тихим, но звучным. — Это правда?

Остановиться в трех шагах.

— Свиньи — животные разборчивые, Ваше Величество. Они не стали бы есть такое дерьмо. Голова на пике у ворот Сан-Зено. Можете проверить.

Фридрих поднял голову. В его глазах вспыхнул интерес.

— А Папа? Говорят, он уехал от тебя, сияя как начищенный таз. Ты продал ему душу?

— Я купил у него аренду на свою душу. С правом выкупа.

Император отложил перо. Откинулся на спинку кресла. Губы тронула улыбка — тонкая, змеиная.

— Садись, веронец. Или как тебя там… Крид? Странное имя. Звучит не по-итальянски.

— Имена — это ярлыки для налоговой переписи. Зовите меня Виктором.

Нужно было сесть. Не на подушки (неудобно с мечом), а на складной стул напротив.

Прямой зрительный контакт. Фридрих не любил, когда отводили глаза. Он искал страх. Но нашел лишь пустоту, отражающую его собственную усталость.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Император.

— Вы — человек, который говорит на шести языках, пишет трактаты о птицах и ведет войну со всем миром, потому что мир слишком глуп, чтобы понять ваши идеи.

Фридрих хмыкнул.

— Лестно. Но не совсем точно. Я — человек, который пытается построить Римскую Империю заново, но мне мешают попы, которые торгуют благодатью как тухлой рыбой. И вот появляешься ты. Епископ, который не молится. Палач, который строит школы. Союзник Папы, который приходит в мой лагерь один. Кто ты? Шпион? Ассасин? Или новый мессия?

— Я инженер, Ваше Величество.

Это слово удивило его.

— Инженер? Душ?

— Систем. Я чиню то, что сломано. Италия сломана. Ломбардия — это гнойник. Я вскрыл его. Теперь нужно прижечь рану.

Потянуться к внутреннему карману. Стражники у входа напряглись, положив руки на эфесы. Фридрих даже не моргнул.

Достать не кинжал. Свиток.

Бросить его на стол, прямо поверх астролябии.

— Это мой дар Цезарю.

Фридрих развернул пергамент. Его брови поползли вверх.

Это были чертежи. Артиллерия. Схемы лафетов, формулы баллистики, состав пороха (улучшенный). То, чего еще не было в Европе.

— Что это? — он провел пальцем по линиям. — Огненные трубы? Я видел такие у сарацин, но они примитивны.