— Продайте драгоценности жен. Заложите замки. Переплавьте золотую посуду. Мне плевать.

— А если мы откажемся? — голос делла Торре звучал глухо, но твердо. Это был бунт. — Вы не можете казнить весь Совет. Город восстанет. Гильдии встанут за нас.

Виктор медленно повернул голову к Штарку.

— Ганс, расскажи господам, что делал Эццелино с городскими советами в Виченце и Падуе, когда они отказывались платить?

Немец лениво потянулся, хрустнув суставами. Его голос звучал как рык из бочки.

— В Виченце он запер Совет в ратуше и поджег её. Тех, кто выпрыгивал из окон, ловили на копья. В Падуе… о, там было веселее. Он приказал ослепить всех старейшин. И заставил их идти домой, держась друг за друга. Слепая процессия. Многие упали в каналы и утонули.

Штарк улыбнулся, показав желтые зубы. Улыбка людоеда.

— Мой новый хозяин, — он кивнул на Виктора, — слишком добр. Он просит только деньги. Я бы забрал всё. И женщин в придачу.

В зале повисла мертвая тишина. Угроза была не призрачной. Она сидела перед ними в желто-синем камзоле, пахнущая кровью и насилием.

— Вы слышали, — Виктор развел руками. — Я — гуманист. Я оставляю вам жизнь, дома и титулы. Я прошу лишь инвестиций в вашу собственную безопасность.

Он снова сел в кресло делла Торре, откинувшись на спинку.

— Но деньги — это еще не все. Мне нужно железо. Все решетки с оград ваших особняков. Все декоративные цепи. Все бронзовые статуи из садов. Снять и привезти в арсенал. Леонардо нужны пушки. Аполлоны и Венеры послужат делу защиты Отечества лучше, чем украшая ваши клумбы.

— Вы хотите превратить Верону в казарму! — выдохнул Сан-Бонифачо.

— Я хочу превратить Верону в крепость, которую нельзя взять. И если для этого мне придется переплавить ваши ночные горшки в ядра — я это сделаю.

Взгляд остановился на толстяке.

— Кстати, граф Сан-Бонифачо. Вы выглядите бледным. Вам нездоровится?

— Ж-жарко… — пробормотал тот, вытирая лоб платком.

— Берегите себя. Времена нынче опасные. Болезни, яды, несчастные случаи… Люди мрут как мухи.

Намек был прозрачен. Сан-Бонифачо сглотнул, покосившись на делла Торре. Между двумя кланами пробежала искра ненависти. Виктор удовлетворенно отметил это. Разделяй и властвуй. Пусть они боятся друг друга больше, чем его.

— Итак, — Виктор хлопнул ладонью по столу, подводя черту. — Сто тысяч. И металл. Срок — завтрашний закат. Кто опоздает — того я отдам барону фон Штарку для… приватной беседы о финансовой дисциплине.

Он встал. Аудиенция окончена.

— А теперь — проваливайте. У меня много дел. Нужно готовиться к пиру. И, господа… — он задержал их на пороге своим голосом. — Приходите на ужин голодными. Еда будет отменной. И вино тоже. Я надеюсь, у всех крепкие желудки?

Он улыбнулся. Улыбкой, в которой не было ничего человеческого.

Совет Десяти, пошатываясь, потянулся к выходу. Они выглядели как люди, которых только что избили, не нанеся ни одного удара. Риккардо делла Торре выходил последним. Он остановился в дверях, бросив на Виктора взгляд, полный яда.

— Вы играете с огнем, Епископ. Верона не прощает тиранов.

— Верона любит победителей, Риккардо. А победителей не судят. Их боятся.

Двери закрылись.

Виктор остался в полумраке зала, наедине со Штарком и молчаливыми гербами на стенах.

— Они заплатят? — спросил немец, наливая себе вина в кубок делла Торре.

— Заплатят. Куда они денутся. Жадность сильна, но страх смерти сильнее. Особенно когда смерть сидит рядом и ковыряет в зубах кинжалом.

Виктор подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру. Яркий солнечный свет резанул по глазам. Внизу, на площади, все еще гудела толпа, празднуя победу.

— Знаешь, Ганс, в чем проблема этих людей? — спросил он, глядя на муравьиную суету внизу.

— В том, что они слабы?

— Нет. В том, что они думают, будто у них есть выбор. Они живут в иллюзии свободы воли. Моя задача — избавить их от этой иллюзии. Человек, лишенный выбора, становится удивительно продуктивным.

Он отпустил портьеру. Полумрак вернулся.

— Идем. Леонардо ждет. Он обещал показать мне, что происходит с легкими человека, вдохнувшего пары нашей смеси. Говорит, это красиво. Как цветы, распускающиеся внутри грудной клетки.

— Вы больной ублюдок, Владыка, — усмехнулся Штарк, вставая.

— Я врач, Ганс. Просто пациент — этот мир — настолько болен, что терапия уже не поможет. Нужна ампутация.

Они вышли из зала через боковую дверь, оставив за спиной запах страха, который, казалось, въелся в саму обивку кресел Совета.

Впереди был спуск в подвалы. Туда, где наука и смерть сплетались в любовном объятии, порождая новые кошмары для врагов Вероны. А вечером — пир. Пир хищников в банке с пауками.

Идеальный день.

Вечерний воздух в Палаццо делла Раджоне можно было резать ножом. Он загустел от запаха жареной вепрятины, пролитого вина и сладковатого, удушливого аромата страха, который источали три сотни «лучших людей» Вероны. Шум голосов, звон кубков, фальшивый смех — всё это сливалось в единую какофонию, напоминающую визг свиней перед забоем. Только свиньи, в отличие от присутствующих, хотя бы честны в своих намерениях.

Высокая спинка кресла, обитого красным бархатом, холодила спину через тонкую ткань сутаны. Пальцы левой руки лениво поглаживали ножку золотого кубка, инкрустированного рубинами — трофей, изъятый у клана Альбицци, теперь служил новой власти. Вино в кубке было темным, почти черным, как кровь, свернувшаяся на булыжной мостовой. Глоток. Терпкая горечь омыла язык, смывая привкус дорожной пыли, но не привкус презрения.

Взгляд скользил по залу, выхватывая лица. Вот они, хозяева жизни. Вчера они готовы были перегрызть глотки за место в Совете, сегодня сидят, натянув резиновые улыбки, и ждут. Чего? Чуда? Кары Господней? Или просто момента, когда можно будет вонзить кинжал в спину соседа?

Граф делла Торре сидел по правую руку, нервно комкая салфетку. Его пальцы, унизанные перстнями, дрожали. Взгляд то и дело метался к противоположному концу стола, где, развалившись и громко рыгая, восседал граф Сан-Бонифачо. Старый боров, чья шея была шире головы. Бонифачо смеялся, брызгая слюной на декольте своей соседки, и жадно поглощал перепелов, даже не подозревая, что его судьба уже решена. Не на небесах. Здесь, за этим столом.

Скучно. Как же смертельно скучно наблюдать за их мышиной возней. Столетия сменяются, декорации ветшают и строятся заново, но суть остается прежней: жадность, похоть и страх. Святая троица человечества.

Слух о неверности жены Сан-Бонифачо, запущенный в нужные уши всего пару дней назад, пророс великолепно. Ядовитое семя упало на благодатную почву уязвленного самолюбия делла Торре. Тот верил, что рога ему наставил именно Сан-Бонифачо. Идиот.

Взгляд остановился на Гансе фон Штарке. Бывший враг, а ныне командир кавалерии, стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо, похожее на вырубленный из гранита утёс, не выражало ничего. Только глаза — холодные, внимательные — сканировали зал. Штарк знал план. Или догадывался. Умный наемник не задает вопросов, когда ему платят золотом и возвращают честь. Кивок. Едва заметный, почти случайный. Штарк чуть прикрыл веки. Всё готово.

Слуги вносили новое блюдо — огромного осетра, запеченного целиком. Пар поднимался к закопченным потолочным балкам. Музыканты на балконе заиграли что-то бравурное, но фальшивили безбожно. Видимо, тоже нервничали.

Делла Торре потянулся к кувшину. Движение дерганое, резкое. Он сам наполнил кубок — не свой, а тот, что предназначался для «примирения» с Сан-Бонифачо. Рука графа зависла над горлышком на долю секунды дольше, чем нужно. Звякнуло стекло о металл? Или показалось? Нет, не показалось. Мышьяк. Классика. Никакой фантазии. Можно было использовать цикуту — быстрее и чище. Или аконит — мучительнее, для души. Но делла Торре выбрал то, что продал ему «надежный» аптекарь. Аптекарь, который вчера вечером так охотно делился содержимым своих запасов в обмен на сохранение жизни.