— Барон фон Штарк, — бросил он на ходу. — Пусть его помоют и оденут как принца. Посадишь его по правую руку от меня. На место графа делла Торре. Я хочу видеть лицо старика, когда его место займет немецкий наемник.

— Это будет скандал, Владыка.

— Это будет урок, Джованни. Урок о том, что в моем мире место за столом покупается верностью, а не родословной.

Двери закрылись. Сцена подготовлена. Актеры расставлены. Зрители загнаны в зал.

Вечер обещал быть томным. И, возможно, немного ядовитым.

Зал Совета в Палаццо делла Раджоне напоминал склеп, отделанный бархатом и золотом. Воздух здесь стоял плотный, спертый, пропитанный вековой пылью, запахом дорогого воска и кислым душком старческого пота. Тяжелые портьеры были задернуты, отсекая шум ликующей улицы, создавая иллюзию безопасности и изоляции. Но это была именно иллюзия. Снаружи мир менялся, кроился заново мечом и порохом, а здесь, под расписными сводами, время, казалось, застыло в янтаре феодальных привилегий.

Десять кресел. Высокие спинки, резной орех, гербы, вытертые спинами поколений владык. Десять человек, считающих себя мозгом и кошельком Вероны. Они ждали. Ждали уже час. Тишина нарушалась лишь скрипом дерева, шелестом шелка и нервным постукиванием пальцев по полированным столешницам.

Ожидание — тоже оружие. Оно изматывает. Оно заставляет воображение работать против хозяина, рисуя картины опалы и казни.

Двери распахнулись не плавно, как положено по этикету, а рывком, от удара сапога. Створки ударились о стены с грохотом, заставившим Совет Десяти вздрогнуть как один организм.

В проеме стояла не смиренная фигура пастыря. Там стояла Тьма, облеченная в пурпур.

Виктор шагнул внутрь. Мантия епископа, подбитая мехом горностая (нелепым в эту жару, но статусным), развевалась при ходьбе. Под мантией угадывались очертания легкого доспеха. На поясе — не молитвенник, а тяжелый кинжал мизерикордия и связка ключей. Ключей от города.

Следом, тяжелой поступью, вошел Ганс фон Штарк. Немец выглядел пугающе в своей новой роли. Отмытый, одетый в камзол цветов Вероны (желтый и синий), он все равно напоминал волка, которого нарядили в придворного пса, но забыли вырвать клыки. Его лицо, исполосованное свежими царапинами и старыми шрамами, выражало лишь скуку профессионального убийцы, попавшего на скучный прием.

— Сидеть! — голос Виктора хлестнул по ушам, прежде чем кто-то успел встать для приветствия. — Не утруждайте себя лицемерием. Колени у вас старые, суставы скрипят. Берегите силы.

Взгляд скользнул по лицам. Риккардо делла Торре — в центре, во главе стола. Его лицо напоминало пергамент, натянутый на череп. Глаза — две черные дыры ненависти. Граф Сан-Бонифачо — справа. Жирный, потный, его двойной подбородок трясся, как желе. Остальные — статисты. Серые, испуганные мыши, готовые метнуться в ту сторону, где безопаснее.

Виктор подошел к столу. Но не к свободному месту в конце. Он подошел к изголовью. К креслу делла Торре.

Пауза. Тишина стала звенящей.

— Граф, — голос тихий, вкрадчивый. — Вы сидите на сквозняке. В вашем возрасте это опасно. Прошу вас… — жест рукой в сторону дальнего конца стола, где обычно сидел секретарь. — Пересядьте. Там уютнее.

Делла Торре побледнел. Вены на его висках вздулись синими червями. Это было публичное унижение. Сгон с места главы Совета означал потерю главенства в клане.

— Это место… принадлежит моему роду триста лет, — прошипел старик, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. — По закону…

— Закон сегодня носит немецкую фамилию, — Виктор кивнул на Штарка, который стоял за его спиной, положив руку на эфес меча. — И этот закон очень не любит, когда старики упрямятся. Встаньте, Риккардо. Не заставляйте меня помогать вам.

Взгляд Епископа был физически тяжелым. Он давил. В нем не было гнева, только холодная неизбежность. Как у могильной плиты.

Делла Торре медленно, с хрустом в суставах, поднялся. Его губы дрожали. Он взял свой кубок и, не глядя ни на кого, побрел в конец стола. Шаркающая походка побежденного.

Виктор рухнул в освободившееся кресло. Жестко. По-хозяйски. Закинул ногу на ногу.

— Барон, — кивок на кресло справа, где сидел Сан-Бонифачо. — Присаживайтесь. Граф, подвиньтесь. Места хватит всем, если втянуть животы.

Сан-Бонифачо, потея еще сильнее, поспешно сдвинул свое кресло, едва не опрокинувшись, освобождая место для немца. Штарк сел, широко расставив ноги, и положил на стол свои огромные кулачищи, сбитые в кровь во вчерашней драке. Контраст между его грубыми руками и изящным фарфором на столе был разительным.

— Итак, — Виктор обвел взглядом присутствующих. — Мы победили. Аплодисментов не нужно. Лучшая награда для пастыря — сытая паства.

Он взял со стола гроздь винограда, сорвал ягоду, бросил в рот.

— Но победа, господа, — вещь прожорливая. Она требует не только крови солдат, которую мы пролили в избытке, но и золота. Вашего золота.

По рядам прошел ропот. Слово «золото» всегда вызывало у этих людей болезненную реакцию, словно у них вырывали зуб.

— Казна пуста, Ваше Преосвященство, — подал голос казначей, сухой старичок с крысиным лицом. — Война, закупка зерна, выплаты наемникам… Мы в долгах. Венеция требует процентов. Флоренция закрыла кредитные линии.

Усмешка.

— Казна пуста. Конечно. Официальная казна всегда пуста. А вот ваши личные сундуки, полагаю, ломятся так, что крышки не закрываются.

Виктор наклонился вперед, опираясь локтями на стол. Игривость исчезла. Остался хищник.

— Эццелино потерял авангард. Это три тысячи человек. Но у него осталось еще пятнадцать тысяч. Они придут. Через неделю, через две. И они будут злыми. Если они возьмут город… — взгляд уперся в Сан-Бонифачо. — … они не будут спрашивать, где казна. Они просто вспорют вам животы и посмотрят, не проглотили ли вы свои дукаты.

— Мы платим налоги! — взвизгнул кто-то с левого края. — Мы дали деньги на стены! Мы вооружили ополчение! Сколько можно доить нас⁈

Удар кулаком по столу. Грохот, от которого подпрыгнули кубки. Вино выплеснулось на скатерть кровавым пятном.

— Доить⁈ — голос упал до шепота, от которого мороз пошел по коже. — Вы называете это «доить»? Я называю это «платой за жизнь». Вы сидите здесь, в прохладе, пьете вино, пока мои люди гниют в болотах, защищая ваши задницы от немецкого кола!

Виктор встал. Он начал медленно обходить стол, заглядывая в глаза каждому.

— Граф Монтекки. Вы отправили три корабля с шелком в Венецию на прошлой неделе. Прибыль — шесть тысяч дукатов. В налоговой декларации — ноль. Якобы пираты захватили груз.

Монтекки поперхнулся воздухом.

— Это… это клевета!

— Правда? — Виктор остановился за его спиной, положив руки ему на плечи. — А мой человек в порту Венеции видел, как разгружали ваши тюки. И видел накладные с вашей печатью. Хотите, я приглашу его сюда? Или сразу отрежем вам руку за лжесвидетельство и кражу у города в военное время?

Монтекки сжался в комок. Молчание было знаком согласия.

— Маркиз Капулетти, — Виктор двинулся дальше. — Вы припрятали двести мешков зерна в монастыре Святой Анны. Ждете, когда начнется осада, чтобы продать его по цене золота?

— Это стратегический резерв! — пискнул маркиз.

— Был резерв. Мои люди конфисковали его час назад. Теперь это хлеб для армии. А вам, маркиз, я выписываю штраф. В размере стоимости этого зерна. Умноженной на три. За жадность.

Виктор вернулся к своему месту, но не сел. Он навис над столом, как коршун.

— Я знаю всё. Я знаю, кто сколько имеет, кто с кем спит, и кто о чем шепчется в исповедальнях. Моя «Канцелярия Грехов» работает круглосуточно. Так что давайте не будем играть в нищих.

Он бросил на стол свиток пергамента.

— Здесь сумма. Сто тысяч дукатов. Это налог на войну. Собрать до заката завтрашнего дня.

— Это безумие! — делла Торре встал, его трясло от ярости. — Сто тысяч⁈ Это разорит нас! Мы не можем собрать столько наличными за сутки!