Изабелла вздохнула. Облегчение? Или разочарование, что брат всё-таки удален от двора? Неважно.

— Спасибо.

— Не благодари. Ты отработала его жизнь. С процентами.

Рука потянулась к столику у кровати. Там стоял графин с водой. Жажда мучила страшная.

Сделав глоток прямо из горлышка, нужно было передать графин ей. Она пила жадно, вода текла по подбородку, капала на грудь. Красиво.

Всё в ней было сейчас настоящим. Смятая постель, запах секса, размазанная косметика. Никаких масок. Никакого притворства.

Именно ради таких моментов и стоило терпеть эту бесконечную комедию под названием «история человечества».

— Виктор? — она произнесла имя, пробуя его на вкус. Впервые назвала по имени, а не титулом.

— М?

— Что ты будешь делать с делла Торре?

— Убью. Публично. Законно.

— А со мной?

Поворот головы. Взгляд в её глаза.

— А с тобой… — рука коснулась её щеки, убирая прядь волос. — Ты останешься здесь. Утром слуги принесут твои вещи. Твой дворец теперь — казарма для моих офицеров. Ты будешь жить здесь.

— В качестве пленницы?

— В качестве хозяйки ночи. И моих глаз и ушей среди знати. Ты знаешь их тайны, Изабелла. Ты знаешь, кто с кем спит, кто кому должен. Ты станешь моей королевой теней.

Ее глаза расширились. Власть. Он предлагал ей власть. То, что она потеряла со смертью мужа, возвращалось сторицей.

— А если я откажусь?

— Тогда ты уйдешь утром. Брат отправится в монастырь, а ты… ты будешь свободна. Бедна, одинока, но свободна. Выйдешь замуж за какого-нибудь жирного купца из Генуи и будешь рожать ему толстых детей.

Она помолчала. Секунду. Выбор был очевиден.

— Я ненавижу купцов, — прошептала она, наклоняясь и целуя в шею. — И я люблю власть.

— Я знаю. Поэтому ты здесь.

Она снова потянулась к губам. Но теперь в поцелуе не было борьбы. Было согласие. Был договор, скрепленный не на бумаге, а на смятых простынях.

Позволить ей проявить инициативу. Пусть думает, что она управляет ситуацией.

Лежать, чувствуя, как её пальцы скользят по животу, ниже, пробуждая зверя снова. Он восстанавливался быстро. Слишком быстро для человека.

Взгляд скользнул к окну. Звезды всё так же холодно взирали с небес.

Они видели миллионы таких любовников. И увидят еще миллионы. Но прямо сейчас, в этой точке пространства и времени, существовали только двое.

И это было хорошо.

Чертовски хорошо.

— Иди ко мне, — шепот.

Изабелла поднялась, оседлав бедра. Её силуэт на фоне мерцающего камина был безупречен. Валькирия. Ведьма.

Она двигалась медленно, наслаждаясь властью над телом того, кого боялась вся Верона.

Пусть наслаждается.

Утро принесет новые заботы. Карты, шпионы, инженерные чертежи, яды.

Но ночь… Ночь принадлежит нам.

Закрыть глаза и раствориться в ощущениях. В мягкости бархата и твердости стали.

В маленькой смерти, которая делает бессмертие чуть менее невыносимым.

Утро ворвалось в сознание не лучом солнца, а холодным, отрезвляющим пониманием: покой — это иллюзия. Тепло женского тела рядом, запах жасмина и секса, сбитые простыни — всё это осталось в другой жизни. В ночной жизни. Дневная жизнь требовала иных жертв и иных удовольствий.

Встать с постели нужно было тихо, не разбудив Изабеллу. Она спала, раскинувшись на шкурах, волосы закрывали лицо. На плече темнел синяк — след ночной страсти. Метка собственности. Пусть спит. Её война начнется позже, когда она проснется и поймет, что мир изменился.

Одеваться пришлось самому. Слуг звать не хотелось. Холодная вода из кувшина в лицо смыла остатки сна, но не смыла цинизма. Взгляд в зеркало: на шее царапина. Усмешка. Боевое ранение, полученное в спальне, заживет быстрее, чем раны, нанесенные гордыней.

Зал Карт находился в восточном крыле, там, где солнце било в высокие стрельчатые окна, освещая пыль, танцующую в воздухе. Но сейчас, ранним утром, здесь царил серый полумрак. Пахло старой бумагой, чернилами, оружейным маслом и немытыми телами тех, кто провел недели в седле.

Ганс фон Штарк уже был здесь. Он стоял над огромным столом, занимавшим центр комнаты, и грыз зеленое яблоко. Хруст стоял такой, будто ломались кости.

Рядом с ним — трое. Тени. Люди без лиц и имен для внешнего мира. Рыцари «Ордена Дракона». Личная гвардия, переквалифицированная в шпионов и диверсантов. Они не носили гербов. Их плащи были серыми, запыленными, пропитанными потом и дорожной грязью.

— Доброе утро, монсеньор, — Штарк не поклонился, лишь кивнул. Яблоко исчезло в его огромном кулаке. — Птички вернулись.

Подойти к столу. Взгляд упал на карту Италии, расстеленную на дереве. Она была истыкана кинжалами, отмечающими позиции войск, торговые пути и очаги чумы. Живая картина умирающего и возрождающегося мира.

— Докладывайте, — голос прозвучал сухо, без прелюдий. Горло саднило после ночного вина и криков.

Первый рыцарь, высокий, жилистый, со шрамом через всю щеку, шагнул вперед. От него пахло морем и тухлой рыбой. Венеция.

— Светлейшая Республика готовится к войне, монсеньор, — голос хриплый, простуженный. — Дож Якопо Тьеполо стар, но его советники жаждут крови. На верфях Арсенала заложено двадцать новых галер. Я видел чертежи. Они хотят установить на носу метательные машины.

— Против кого?

— Против Генуи. Но они знают, что вы перекрыли поставки дуба из Тироля. Лес идет теперь в Верону, на ваши стройки. Это их злит. Посол Венеции уже едет к Эццелино, чтобы договориться о союзе.

Союз Венеции и Тирана Эццелино. Деньги моря и жестокость суши. Опасная смесь.

Палец скользнул по карте, очерчивая лагуну.

— Галеры из дерева, — мысль вслух. — А дерево горит. Особенно если его пропитать нашей смесью.

Взгляд на шпиона.

— У нас есть люди в Арсенале?

— Двое. Плотник и смолокур.

— Пусть работают. Не нужно сжигать всё. Достаточно устроить «случайный» пожар на складе пеньки. Это задержит строительство на полгода. А посол… — палец переместился на дорогу, ведущую из Венеции в Падую. — Послы часто становятся жертвами разбойников. В этих лесах полно лихих людей. Эццелино не должен получить венецианское золото.

Шпион кивнул. В его глазах не было сомнений. Приказ убить посла — это работа. Такая же, как чистить лошадь.

— Будет исполнено.

— И возьми с собой «греческий огонь» от Леонардо. Пусть разбойники будут вооружены… убедительно.

Второй рыцарь был коренастым, с лицом, похожим на печеную картофелину. От него веяло дорогими духами и чесноком. Милан.

— В Милане хаос, монсеньор. Народ бунтует против налогов. Гвельфы режут Гибеллинов прямо на папертях. Архиепископ в бегах. Но есть новость поинтереснее.

Он выложил на стол небольшой предмет. Золотая монета. Новенькая.

Взять её в руки. Тяжелая. На аверсе — профиль Фридриха II, Императора Священной Римской империи.

— Имперское золото? В Милане? Городе, который ненавидит Императора?

— Подкуп. Фридрих скупает лояльность цеховиков. Он хочет открыть ворота изнутри. Его армия стоит в Парме, но авангарды уже замечены у реки По. Император хочет вернуть Ломбардию под корону.

Подбросить монету в воздухе. Звон.

Император Фридрих. «Stupor Mundi». Изумление мира. Умный, образованный, циничный враг. Достойный соперник. Он не верит в Бога, он верит в закон и силу. Мы с ним похожи. Слишком похожи, чтобы делить одну песочницу.

— Фридрих увязнет в осадах, — вердикт. — Итальянские города — это орехи, которые ломают зубы даже императорам. Но нам нужно, чтобы он не смотрел в сторону Вероны. Пока.

Поворот к Штарку.

— Ганс, напиши письмо Императору. От моего имени. Самое почтительное. Назови его «Цезарем» и «Светом мира». Предложи ему нашу нейтральность. И… намекни, что мы можем пропустить его обозы через наши земли. За скромную плату.

Штарк поперхнулся яблоком.

— Пропустить имперцев? Папа нас проклянет!