— У вас нет тепла, — она сделала шаг навстречу. Смело. Безрассудно. — Вы холодны, Виктор. О вас говорят, что вы статуя, в которую дьявол вдохнул жизнь. Что вы не спите, не едите и не любите.
Смешно. Смертные всегда пытаются очеловечить то, чего не понимают. Или найти слабое место.
— Тепло? — бровь поползла вверх. — Вы хотите согреть меня, вдова?
— Я хочу выжить. И хочу, чтобы мой род выжил. Если цена за это — мое тело и моя душа… я готова платить.
Честная сделка. Никакой романтики, только бартер. Но в её глазах горело что-то еще. Не только расчет. Любопытство. Темное, запретное влечение мотылька к огню. Она знала, кто перед ней. Убийца её мужа. Чудовище. И это её возбуждало. Женщины любят победителей, даже если эти победители стоят по колено в крови их близких. Это древний инстинкт. Закон пещеры.
Кубок остался на столе. Руки свободны.
Рывок — и расстояние исчезло. Ладонь легла на её шею, пальцы запутались в тяжелом узле волос на затылке. Не больно, но властно. Заставляя запрокинуть голову.
Взгляд глаза в глаза.
— Ты лжешь, — шепот прямо в губы. — Ты пришла не ради брата. Ты пришла, потому что тебе скучно. Потому что вдовьи слезы пресны на вкус. Ты хочешь увидеть, что скрывается под рясой Епископа.
Она не отстранилась. Наоборот, подалась вперед, прижимаясь всем телом. Грудь тяжело вздымалась, касаясь камзола.
— Покажи мне, — выдохнула она.
Поцелуй был не нежным. Это был удар. Столкновение. Зубы стукнулись о зубы. Вкус крови — она прикусила губу — мгновенно смешался с вкусом вина и помады. Губы Изабеллы были мягкими, податливыми, но язык отвечал дерзко, сплетаясь в горячем танце.
Внутри, в груди, где, по мнению поэтов, живет душа, а на деле — лишь древняя тьма, поднялась волна жара. Голод. Тысячелетний голод, который невозможно утолить ни едой, ни властью. Только жизнью. Живой, пульсирующей, горячей жизнью.
Руки скользнули вниз, по бархату спины, очерчивая изгиб позвоночника, сжимая талию. Корсет. Жесткая конструкция из китового уса и ткани. Досадная помеха.
Резкий звук разрываемой ткани прозвучал громче треска дров. Шнуровка не выдержала. Изабелла ахнула, но не от страха, а от неожиданности и… восторга.
Платье поползло вниз, обнажая плечи, белизну груди, стянутую тонкой сорочкой.
Кожа у неё была горячей. Обжигающей. Контраст с вечным холодом собственных пальцев был восхитительным.
— Ты… ты порвал платье, — прошептала она, её руки лихорадочно шарили по плечам, пытаясь расстегнуть ворот камзола. — Это было французское кружево…
— Я куплю тебе тысячу платьев. Или сошью из кожи твоих врагов. Выбирай.
Она рассмеялась. Низким, гортанным смехом.
— Чудовище…
Подхватить её под бедра. Легко, как куклу. Она обхватила ногами торс, прижимаясь еще крепче. Каблуки туфель ударились о косяк двери, когда движение продолжилось вглубь комнаты, к огромной кровати под балдахином.
Упасть на меха. Мягкость шкур, жесткость тела сверху. Изабелла оказалась внизу, раскинув волосы черным веером по белой медвежьей шкуре. В свете камина её глаза блестели, как два обсидиана.
Теперь она не была вдовой Уберти. Она была добычей. И она была богиней.
Взгляд скользил по её телу, освобождая от остатков одежды. Сорочка полетела на пол. Чулки. Подвязки. Каждый лоскут ткани — как снятие печати.
Обнаженная, она была совершенна. Природа и порода постарались на славу. Высокая грудь с темными, затвердевшими от холода и возбуждения вершинами. Тонкая талия. Бедра, созданные для того, чтобы рожать воинов или сводить с ума королей.
— Красивая, — вердикт прозвучал сухо, но в нем было больше восхищения, чем в сотне сонетов. — Смертная, но красивая.
Она потянулась навстречу, её пальцы впились в плечи, царапая кожу.
— Возьми меня, — приказ. Не просьба. — Заставь меня забыть, кто я.
Не нужно повторять дважды.
Одежда Епископа — сутана, камзол, рубашка — всё полетело прочь. Когда кожа коснулась кожи, по комнате словно прошел электрический разряд.
Её тело выгнулось дугой. Стон сорвался с губ, когда тяжесть легла сверху, прижимая к постели.
Никакой прелюдии. Никаких долгих ласк. Это было не нужно ни ей, ни тем более — зверю внутри.
Вход был резким, глубоким, властным.
Изабелла вскрикнула, запрокинув голову, её ногти впились в спину, оставляя красные полосы. Боль и наслаждение сплелись в один узел, который невозможно распутать.
Движения — ритмичные, мощные, неумолимые. Как тот самый гидравлический молот в подземелье. Удар. Еще удар. Вбивая её в матрас, в шкуры, в само существование.
Мир сузился до размеров этой кровати. Запахи обострились до предела. Запах её возбуждения — мускусный, соленый. Запах пота. Запах горящего дерева.
Она не была пассивной куклой. Она отвечала. Кусала плечи, шептала что-то бессвязное — молитвы или проклятия, разобрать было невозможно. Она двигалась в такт, встречая каждый толчок, пытаясь взять столько же, сколько отдавала.
Смертная женщина, пытающаяся объять океан. Глупая. Смелая. Великолепная.
Смотреть на неё в этот момент было отдельным наслаждением. Лицо искажено гримасой экстаза, губы распухли, волосы разметались. Она горела. Она сгорала в этом пламени, и ей это нравилось.
— Смотри на меня, — рык, вырвавшийся из горла. — Не закрывай глаза. Смотри, кому ты принадлежишь.
Она распахнула веки. Взгляд затуманенный, пьяный, но в глубине — осознание. Она видела не Епископа. Она видела то, что прячется за голубыми глазами. Бездну. И она падала в эту бездну с радостью.
Темп нарастал. Дыхание стало рваным, тяжелым. Сердце Изабеллы билось так сильно, что его удары отдавались в собственной груди. Казалось, оно сейчас выпрыгнет, разорвет ребра.
В этом акте было что-то первобытное. Древнее, как сам мир. Секс как война. Секс как утверждение жизни перед лицом вечной смерти.
Каждое движение — как утверждение власти. Я есть. Я здесь. Я беру.
Мышцы напряглись до предела. Сталь мышц против мягкости бархата кожи.
Изабелла вдруг вскрикнула, протяжно, высоко. Её тело сжалось, задрожало мелкой дробью. Внутренние мышцы сжали плоть, как горячие тиски. Она кончала, бурно, неистово, выгибаясь мостиком, царапая простыни.
Это зрелище стало катализатором.
Последний, мощный толчок. До упора. До самого дна.
Взрыв.
Не такой, как от пороха. Горячий, тягучий, темный взрыв удовольствия, который прокатился от паха до кончиков пальцев, вымывая мысли, оставляя только чистую, звенящую пустоту. Семя, несущее жизнь (или проклятие?), выплеснулось в неё, запечатывая этот союз печатью плоти.
Тяжелое дыхание. Тишина, нарушаемая лишь хрипами и треском догорающих поленьев.
Опуститься на неё, накрывая собой, чувствуя, как её сердце постепенно замедляет бег. Как дрожь утихает.
Пот стекал по вискам, охлаждая кожу.
Минута. Другая.
В такие моменты, когда зверь сыт, приходит ясность. Холодная, циничная, кристальная ясность.
Они так хрупки. Так недолговечны. Эти женщины, эти короли, эти империи. Вспышка — и нет. Кучка пепла. Воспоминание.
А ты остаешься. Всегда остаешься.
Сместиться в сторону, на спину. Раскинуть руки. Потолок тонул в тенях.
Изабелла зашевелилась. Приподнялась на локте. Волосы упали на лицо завесой. Она провела ладонью по груди, по шраму от старого удара мечом (Лангедок, 1209 год, альбигойский крестоносец был удачлив, но мертв).
— Ты… — голос её осип. — Ты не человек.
— Я говорил тебе.
— Нет. Я не об этом. — Она положила голову на плечо, прижимаясь всем телом к боку. Теперь, когда страсть улеглась, она искала защиты. Тепла. Того самого тепла, которого, как она утверждала, здесь нет. — Люди так не любят. Люди так не… обладают. Это было, словно меня переехал осадный таран.
— Тебе не понравилось?
Она тихо засмеялась. Вибрация смеха отдалась в ребрах.
— Я хочу еще.
Усмешка в темноту. Жадина.
— Брат будет жить, — слова прозвучали сухо. Сделка есть сделка. — Завтра подпишу помилование. Отправлю его в монастырь, в Альпы. Пусть грехи замаливает. Верона ему противопоказана.
