— Буллу я подготовлю к утру, — произнес он, и голос его обрел прежнюю вальяжность. — Печать у меня с собой. Формулировки будут… обтекаемыми, но достаточными для ваших целей. «Защитник Веры и Меч Церкви в Ломбардии» — звучит неплохо?

— Звучит как музыка, — легкий наклон головы.

— А насчет эликсира… Нужно придумать легенду. Скажем, рецепт был явлен вам во сне ангелом? Или найден в древних свитках первых христиан?

— Ангелом, — усмешка. — Ангелом с огненным мечом, который велел выжигать скверну. Это продается лучше.

Ринальдо рассмеялся. Теперь это был смех сообщника. Он потянулся к шкатулке и захлопнул крышку. Щелчок замка прозвучал как печать на договоре с дьяволом.

— Вы опасный человек, Виктор. Я буду молиться за вас. Или против вас. В зависимости от регулярности поставок золота.

— Молитвы праведника имеют большую силу, — парировать с сарказмом. — А поставки будут регулярными. Пока регулярна ваша поддержка.

Кардинал с трудом поднялся, прижимая шкатулку к груди как младенца. Ноги его слегка заплетались — «Слеза Одина» действовала безотказно.

— Славный напиток… — пробормотал он, покачиваясь. — Нужно взять бочонок с собой в Рим. Папе… нужно лечить суставы.

— Ганс проводит вас в гостевые покои. И распорядится насчет бочонка.

Когда дверь за пурпурной мантией закрылась, в комнате снова стало тихо.

Остаться одному. Вдохнуть воздух, который теперь пах не только воском, но и победой.

Подойти к камину. Обрывки векселей уже превратились в серый пепел.

Странное чувство. Десять тысяч дукатов за подпись на пергаменте. И еще столько же — за молчание о том, что все и так знают. Мир управляется не законами и не заповедями. Он управляется маленькими грязными тайнами и большими деньгами.

Взять свой кубок. Жидкость в нем все еще была прозрачной.

Взгляд упал на карту Италии, висящую над столом. Верона была лишь точкой. Но теперь эта точка пульсировала, распространяя свои щупальца. Рим — под контролем. Венеция — следующая.

Сделать глоток. Спирт уже не обжигал. Он стал привычным, как кровь.

Чувство брезгливости, которое всегда возникало после общения со «святыми отцами», медленно отступало. Ринальдо — всего лишь инструмент. Тупой, жадный, но полезный. Как молоток, которым можно забивать гвозди, а можно проломить череп.

Сегодня мы забили гвоздь. Гвоздь в крышку гроба старой системы власти.

Нужно было выйти на балкон, проветрить легкие от запаха духов.

Ночь была звездной. Те самые звезды, которые видели Рим времен Цезаря, видели распятие Христа, видели падение империй. Они смотрели вниз с холодным безразличием.

— Смотрите, — шепот сорвался с губ, обращенный в пустоту. — Смотрите внимательно. Я только начал.

Внизу, во дворе, заржала лошадь. Стук копыт по брусчатке. Жизнь продолжалась. Гвардейцы меняли караул. Кузнецы в подземельях били молотами. А где-то в городе женщина стонала от наслаждения или от боли.

Мир жил. Жрал, совокуплялся, убивал и молился.

И теперь у этого мира был новый хозяин. Который знал рецепт идеального яда и идеального лекарства. И, что самое смешное, это было одно и то же.

Резкий стук в дверь прервал мысли.

— Войдите.

На пороге стоял Штарк. Без доспехов, в простой кожаной куртке, но с рукой на рукояти меча. Привычка.

— Он ушел? — короткий кивок в сторону коридора, где исчез кардинал.

— Ушел. И унес с собой наше благословение. И золото.

— Золота жалко.

— Золото — это навоз, Ганс. Если разбросать его по полю, вырастет урожай. Если держать в куче — оно просто воняет. Мы купили себе право убивать законом. Это стоит дороже любых денег.

Штарк хмыкнул. Ему нравилась эта логика. Простая, солдатская.

— Там гонец из Венеции. Срочное.

— Пусть ждет до утра.

— Он говорит, это касается флота. Дож готовит галеры.

— Пусть готовит. Нам понадобятся корабли, когда мы придем забирать их каналы.

— И еще… — Штарк замялся, что было ему несвойственно. — Та женщина. Вдова Уберти. Она все еще ждет в коридоре. Говорит, вы обещали принять ее.

Ах да. Изабелла. Черная вдова с глазами лани и душой волчицы.

Усталость, которая еще минуту назад давила на плечи, вдруг исчезла, сменившись другим чувством. Голодом. Не тем, что утоляют едой.

Кровь быстрее побежала по жилам, подгоняемая спиртом и предвкушением. Политика закончилась. Настало время для другой игры. Где ставки не золото и буллы, а дыхание и стоны.

— Зови ее, — приказ прозвучал тихо, почти мурлыканьем. — И скажи страже, чтобы не беспокоили меня до рассвета. Даже если сам Господь Бог спустится с небес. Пусть подождет в приемной.

Штарк едва заметно ухмыльнулся и исчез.

Остаться у камина. Поправить воротник. Взгляд в зеркало.

Зрачки расширены. Хищник проснулся. Трикстер доволен сделкой, теперь зверь хочет награды.

Дверь медленно открылась. Шорох шелка. Запах жасмина, перебивающий запах серы и спирта.

Обернуться.

Изабелла стояла на пороге, бледная, но решительная. Ее черное платье было строгим, но вырез говорил о том, что скорбь — понятие растяжимое.

Идеальная мишень. Идеальный трофей.

— Входи, — жест рукой, приглашающий в логово. — Мы закончили с делами небесными. Пора заняться делами земными.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отсекая гул замка, шаги стражи и шелест интриг. В комнате повисла тишина, плотная, как вода на глубине. Только треск поленьев в огромном камине нарушал это безмолвие, выбрасывая в полумрак снопы рыжих искр. Тени плясали по стенам, превращая гобелены с охотничьими сценами в живые картины: псы рвали оленя, копья пронзали плоть. Вечная охота. Вечный голод.

Воздух здесь был другим. Не таким, как в коридорах, пропитанных страхом и сыростью. Здесь пахло воском, дорогим вином, звериными шкурами и… жасмином. Сладким, дурманящим запахом южной ночи, который исходил от женщины, стоящей у входа.

Изабелла Уберти. Вдова, чьего мужа казнили три дня назад по приказу Совета (читай — по моему приказу) за сговор с Эццелино. Она пришла не просить милостыни. Вдовы такого полета не просят. Они торгуются. Или мстят.

Она стояла неподвижно, высокая, статная, в траурном черном бархате, который облегал фигуру, словно вторая кожа. В вырезе платья, на фоне бледной кожи, пульсировала жилка. Тук-тук. Тук-тук. Ритм жизни, пытающейся договориться со смертью.

Нужно было медленно, демонстративно неспешно подойти к столу, налить вина. Не «Слезу Одина», нет. Для этого танца требовалось что-то более изысканное. Густое красное, с виноградников Тосканы.

Звон кубка о столешницу прозвучал как выстрел.

— Вы пришли просить за брата, Изабелла? — вопрос, брошенный через плечо, без поворота головы.

— Я пришла говорить о будущем, монсеньор, — голос у неё был низкий, с хрипотцой. Не дрожал. Хорошая порода. — Прошлое уже похоронено. Мой муж сделал ставку и проиграл. Я не собираюсь платить по его счетам.

Поворот. Взгляд уперся в её лицо. Красивое. Хищное. Глаза темные, как колодезная вода, в которой утопили не одну тайну. Губы сжаты в красную линию. Она боялась. Животный ужас, спрятанный глубоко под корсетом воспитания и гордости. Но этот страх лишь придавал ей остроты. Как перец в сладком блюде.

Шаг вперед. Расстояние сократилось.

— Будущее? — усмешка сама собой искривила губы. — У семьи Уберти нет будущего. Их земли конфискованы. Титулы аннулированы. Ваш брат сидит в темнице и ждет, когда палач наточит топор. Что вы можете предложить, кроме своей скорби?

Изабелла вскинула подбородок. Плащ скользнул с плеч, мягкой кучей оседая на пол. Она осталась в одном платье. Руки, унизанные кольцами (остатки былой роскоши), легли на бедра.

— Я могу предложить лояльность старых родов. Тех, кто ненавидит вас, но послушает меня. И… — она сделала паузу, облизнув пересохшие губы. Взгляд скользнул ниже, оценивая фигуру собеседника, задерживаясь на ширине плеч. — И я могу предложить то, чего у вас нет.

— У меня есть всё, Изабелла. Власть. Золото. Армия. Сам Папа ест с моей руки.