Штарк смотрел на горящую бумагу как завороженный. В его глазах отражалось пламя. Это было пламя свободы.

— Если ты встанешь и пожмешь мне руку — ты свободен от долгов. Твое имя чисто. Твое поместье в безопасности. Ты становишься кондотьером на службе Вероны. Плата — золото и трофеи. Риск — такой же, как везде.

Бумага догорела. Пепел упал на земляной пол шатра.

— Если нет… — Виктор пожал плечами. — Дверь там. Можешь идти. Я даже дам тебе коня. Скачи к Эццелино. Расскажи ему, как ты потерял его армию. Посмотрим, насколько он милосерден.

Выбор без выбора. Гениальная манипуляция, построенная на базовых инстинктах: жадности, страхе и желании жить.

Фон Штарк медленно поднялся с колен. Он был на голову выше Виктора, гора мышц и злости, но сейчас он казался меньше. Он смотрел на Епископа не как на врага, а как на явление природы, с которым бесполезно спорить.

— Мой меч… сломался в бою, — прохрипел он.

— Кузнецы выкуют новый. Лучше прежнего. Из веронской стали.

Немец глубоко вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду. Затем протянул огромную, мозолистую ладонь.

— Я служу тому, кто платит, — произнес он формулу наемников, спасая остатки чести. — Ich diene.

Рукопожатие было крепким. Сделка скреплена. Дьявол купил душу, и душа была рада продаться.

— Марко! — окрик в сторону входа.

Капитан гвардии появился мгновенно.

— Отведи барона в офицерскую палатку. Одень, накорми, налей вина. И дай ему список трофейных лошадей. Пусть выберет себе любую. Завтра он начинает тренировать кавалерию.

Штарк поклонился — на этот раз без унижения, а с уважением солдата к командиру — и вышел.

Виктор остался один. Снова.

Сделка удалась. Армия Вероны получила одного из лучших кавалерийских командиров Европы. Эццелино потерял правую руку. Баланс сил сместился ещё на один градус в нужную сторону.

Но оставалось ещё одно дело. Послание.

В углу шатра, сжавшись в комок, сидел ещё один пленник. Мальчишка-оруженосец, совсем юный, с лицом, перемазанным сажей и слезами. Его оставили специально. Свидетель. Гонец.

Виктор подошел к нему. Мальчишка вжался в парусину, ожидая удара.

— Вставай, — голос прозвучал мягко, почти по-отечески.

Парень кое-как поднялся на ватных ногах.

— Ты видел всё? — спросил Виктор, глядя ему прямо в глаза.

— Д-да… Ваше… Ваше Преосвященство…

— Видел, как горели ваши рыцари? Видел, как тонули кони? Видел, как ваш командир ползал в грязи?

— Видел…

— Хорошо. Ты запомнил это?

— На всю жизнь…

— Прекрасно.

Виктор взял со стола небольшой мешок. Ткань промокла снизу чем-то темным. Мешок был тяжелым.

— Возьми это. Это подарок для твоего хозяина. Для Эццелино да Романо.

Мальчишка дрожащими руками принял груз.

— Там… голова Штарка? — прошептал он с ужасом.

— Нет. Штарк служит мне. Там голова его заместителя. Того, кто кричал громче всех. И еще кое-что.

Виктор улыбнулся — улыбкой, от которой у мальчика кровь застыла в жилах.

— Передай Эццелино мои слова. Слово в слово. Запомнишь?

— Д-да…

— Скажи ему: «Верона — это не овца, которую можно остричь. Верона — это волк, который отгрызет тебе руку, если ты протянешь её к нашим стенам. Уходи за Альпы. Или приезжай сам. Я оставлю для тебя место в болоте. Рядом с твоими солдатами».

Парень кивнул, глотая слезы.

— Иди. Тебя пропустят. Коня ему!

Мальчишка выскочил из шатра, как пробка из бутылки. Он будет скакать всю ночь. Он расскажет всё. И страх, который он привезет с собой, будет заразнее чумы. Он расползется по лагерю Эццелино, отравляя дух солдат, заставляя их вздрагивать от каждого шороха.

Психологическая война выиграна. Теперь осталась война настоящая.

Виктор вернулся к столу. Налил себе ещё вина. Руки, наконец, перестали дрожать — откат после боя проходил.

Взгляд упал на карту. Красная клякса — Верона. Вокруг — черные стрелы врагов. Их много. Эццелино, Папа, Император, местные князьки. Все они хотят кусок пирога.

— Ну что ж, — прошептал Виктор, поднимая кубок в тосте своему отражению в полированном шлеме, лежащем на столе. — Первый раунд за нами. Но танцы только начинаются.

Он подошел к выходу из шатра и откинул полог.

Вечер опускался на поле битвы. Туман рассеялся, уступив место сумеркам. Поле было черным, усеянным телами. Похоронные команды с факелами бродили среди мертвецов, собирая оружие и доспехи. Мародерство было узаконено — железо нужно армии.

Свежий ветер принес запах гари и реки. Запах победы. Он был сладким, но с привкусом горечи. Победа — это всегда чья-то смерть.

Виктор вдохнул полной грудью. Он чувствовал себя живым. Бесконечно, утомительно, восхитительно живым.

Где-то там, в темноте, Штарк пил вино и проклинал свою судьбу, готовясь завтра учить веронцев убивать немцев. Где-то там мальчишка-гонец гнал коня, увозя в седельной сумке мертвую голову. Где-то там Эццелино скрипел зубами, предвкушая месть.

Шоу продолжается.

И Епископ Вероны, Трикстер и Убийца, был готов к следующему акту.

— Марко!

— Да, Владыка?

— Прикажи музыкантам играть. Что-нибудь веселое. Я не хочу слышать стоны. Пусть играют тарантеллу. Пусть мертвые танцуют в аду, а живые — на их костях.

И когда над черным полем, усеянным трупами, зазвучала резкая, быстрая, безумная мелодия флейт и барабанов, Виктор улыбнулся по-настоящему.

Мир — это шутка. И сейчас она была смешной.

Кольный звон над Вероной стоял такой, что, казалось, вибрировали даже камни мостовой. Бронзовые глотки соборов, церквей и часовен надрывались в едином, безумном экстазе, возвещая городу о том, что его защитники вернулись. И вернулись не на щитах, а с добычей. Звук был физически плотным, он бил по ушам, заглушая даже скрип колес и топот тысяч ног.

Врата Порта Нуова были распахнуты настежь. Под их древней аркой, помнящей еще легионы Рима, втекала в город река из стали, грязи и триумфа.

Вороной дестриэ, трофей, снятый с трупа какого-то немецкого графа, шел мягко, танцующей походкой, кося лиловым глазом на беснующуюся толпу. Животное нервничало. Оно привыкло к запаху конюшни и поля, а не к этой смеси ароматов: дешевых духов, прогорклого масла, чеснока, пота и истерического обожания.

Рука в черной перчатке лениво, почти небрежно погладила шею коня, успокаивая зверя. Спина прямая, как струна. Лицо — застывшая маска благосклонного, но сурового отца. Никаких улыбок. Улыбается шут. Победитель должен смотреть на мир с оттенком божественной скуки.

Взгляд скользнул по сторонам улицы. Люди висели на окнах, сидели на крышах, давили друг друга в первых рядах оцепления. Женщины бросали под копыта цветы — увядшие розы, полевые ромашки, ветки оливы. Кто-то протягивал детей, чтобы тень «Спасителя» упала на них. Кто-то рыдал, размазывая слезы и грязь по щекам.

Забавно. Сутки назад эти же люди прятали золото в подвалы и молились, чтобы Эццелино не сжег их дома. Если бы авангард немцев прорвался, эта же толпа сейчас встречала бы фон Штарка, бросая те же самые цветы и крича «Viva Imperator!». Стадный инстинкт. Толпа — это шлюха, которая всегда ложится под сильного. Виктор Крид знал это еще со времен Вавилона. Поэтому он не чувствовал гордости. Только холодный расчет.

Рядом, стремя в стремя, ехал Марко. Капитан гвардии сиял. Его доспех был отмыт, но на плаще специально оставили пару пятен засохшей крови — для антуража. Марко упивался славой. Он, бывший наемник, теперь был героем. Пусть наслаждается. Собаке нужна кость, а солдату — слава. Пока он виляет хвостом перед хозяином, пусть считает себя хоть Ахиллесом.

А чуть позади, вызывая недоуменные и испуганные шепотки в толпе, ехал фон Штарк. Немецкий барон. Вчерашний враг. «Чудовище Севера». Сейчас он был одет в чистую кирасу с гербом Вероны, наброшенную поверх его собственной кольчуги. Он не был связан. У него на поясе висел меч.