— Requiescat in pace, — сухо, безэмоционально.

Это не убийство. Это милосердие. Единственный дар, который он может дать этому глупцу, поверившему в сказки о рыцарской славе.

Дальше. Еще один. Веронец. Живот вспорот, кишки наружу. Он пытается запихнуть их обратно грязными руками, плача и зовя маму.

Присесть рядом. Взять за руки, убирая их от раны.

— Тихо, солдат. Тихо.

Парень смотрит мутными глазами. Узнает.

— Епископ… я… больно…

— Знаю. Сейчас пройдет. Ты хорошо сражался. Ты герой.

Ладонь ложится на лоб, закрывая глаза. Другая рука нащупывает стилет на поясе. Быстрое движение под ребра, прямо в сердце. Парень вздыхает и затихает навсегда.

— Спи.

Встать. Вытереть стилет о плащ умирающего. Идти дальше.

Танец Мясника закончился. Началась работа уборщика. Кто-то должен выносить мусор, даже если этот мусор еще недавно дышал, любил и надеялся.

Солнце наконец пробилось сквозь дым и туман. Яркое, веселое, летнее солнце. Его лучи заиграли на лужах крови, превращая кошмар в сюрреалистическую картину, полную багровых бликов.

Виктор остановился в центре поля, окруженный смертью. Он глубоко вдохнул. Воздух был пропитан железом. Вкусом монет, вкусом крови, вкусом меча. Вкусом победы.

Он победил. Опять.

Но радости не было. Была лишь пустота и холодное осознание: это только начало. Эццелино не остановится. Это был лишь авангард. Главные силы еще впереди. И там будет больше мяса, больше огня, больше грязи.

Нужно выпить. Срочно. И смыть с себя эту корку из чужой жизни, засохшую на лице.

Поворот к шатру. Там ждет Штарк. Там ждет политика. Там ждет следующий ход в этой бесконечной партии.

Позади, над полем, начали кружить вороны. Первые падальщики уже прибыли на пир. Природа не терпит пустоты.

— Приятного аппетита, — бросил Виктор птицам, не оборачиваясь.

Он сделал свою работу. Теперь очередь за ними.

Шатёр Епископа был островком относительного порядка посреди океана грязи и хаоса. Снаружи, за пологом из плотной вощеной парусины, мир всё ещё корчился в агонии: слышались крики мародеров, делящих добычу, ржание раненых лошадей, которых пристреливали, и глухой стук лопат — похоронные команды начали свою работу. Внутри же царил полумрак, пахло старой кожей, вином и тлеющими углями в жаровне.

Виктор стоял у умывальника — простой медной чаши на треноге. Вода в ней уже стала розовой. Руки погружались в жидкость, смывая корку из чужой крови, грязи и пороховой гари. Слой за слоем. Под этой маской снова проступала бледная кожа, чистая, без единой царапины, хотя ещё час назад доспех принимал удары, способные раздробить кости. Регенерация работала тихо, незаметно, пожирая ресурсы организма, требуя взамен калорий и отдыха.

Снять доспехи было облегчением, сравнимым с оргазмом. Тяжелый, пропитанный потом поддоспешник полетел в угол. Следом — кираса, помятая ударом шестопера. На груди расплывался огромный синяк, уже меняющий цвет с багрового на желтоватый. Тело ныло, но это была приятная ноющая боль — свидетельство того, что оно всё ещё функционирует.

— Вина, — голос прозвучал хрипло, как скрежет камня о камень.

Тень в углу шевельнулась. Бесшумный слуга (один из «Волков» Марко, переквалифицировавшийся в денщика) поднес кубок.

Жадный глоток. Кислое, молодое вино. Не «Фалернское», конечно, но сейчас оно казалось амброзией. Жидкость смыла привкус пепла во рту, обожгла горло, упала в пустой желудок горячим комом.

Взгляд упал на центр шатра. Там, на коленях, со связанными за спиной руками, сидел фон Штарк. Немецкого барона отмыли — окатили парой ведер воды из реки, смыв основную грязь, но оставив унижение. Он был без доспехов, в одной нательной рубахе, мокрой и прилипшей к мощному торсу. Его трясло. То ли от холода, то ли от бешенства, то ли от отходняка после битвы.

Фон Штарк смотрел в пол. Его гордость была растоптана в грязи болота, но упрямство всё ещё держало спину прямой. Он ждал. Пыток? Казни? Выкупа? В его мире всё было просто: проиграл — плати или умирай.

Виктор подошел к столу, заваленному картами и бумагами. Взял со столешницы свиток, перевязанный шелковой лентой. Медленно, демонстративно развязал узел.

— Знаешь, Ганс, — обращение по имени прозвучало почти по-дружески, что заставило пленника вздрогнуть и поднять глаза. — Война — это дорогое удовольствие. Доспехи, кони, фураж, наемники… Всё стоит денег.

Немец молчал, сверля взглядом фигуру в черном халате.

— Ты пришел сюда, чтобы заработать. Эццелино обещал тебе земли в Вероне? Или долю от грабежа?

— Я пришел служить Империи! — прорычал Штарк. Голос его был сорван, но в нём всё ещё звенела сталь. — Я воин, а не торгаш!

— Воин… — Виктор усмехнулся, разворачивая свиток. — Красивое слово. Романтичное. Только вот этот документ говорит об обратном.

Бумага легла на стол перед носом пленника. Это был не военный приказ и не карта. Это был вексель. Долговая расписка на бланке венецианского банка «Сан-Джорджо».

Глаза барона расширились. Он узнал свою подпись. Размашистую, угловатую. И сумму. Сумму, от которой у любого нормального человека остановилось бы сердце.

— Карты, Ганс. Кости. Дорогие шлюхи в Венеции. Ты жил на широкую ногу, ожидая, что война спишет долги. Но война — плохой бухгалтер. Она не списывает, она удваивает ставки.

Виктор взял бокал, сделал еще глоток, наслаждаясь моментом.

— Двадцать тысяч дукатов. С процентами — уже двадцать пять. Твое родовое поместье в Баварии заложено. Твои доспехи заложены. Даже твой боевой конь, который сейчас кормит червей в болоте, принадлежал не тебе, а ростовщикам.

Штарк побледнел. Смерти он не боялся. Он боялся позора. Банкротство для рыцаря — это конец. Это хуже смерти. Это социальное небытие. Никто не даст меч нищему. Никто не пойдет за командиром, у которого нет золота.

— Откуда… откуда у тебя это? — прошептал он, и в этом шепоте было больше ужаса, чем когда он лежал под сапогом в грязи.

— Я купил твой долг. Три дня назад. Через подставных лиц, разумеется.

Епископ обошел стол и встал над пленником.

— Сейчас ты принадлежишь мне дважды, барон. Первый раз я забрал твою жизнь на поле боя, по праву победителя. Второй раз я купил её на бумаге, по праву кредитора. Ты — моя вещь. Мой раб. Я могу продать тебя на галеры. Могу отправить в долговую яму в Венеции, где ты сгниешь заживо среди крыс. Могу приказать содрать с тебя кожу и набить её соломой. И это будет законно.

Штарк опустил голову. Плечи поникли. Он был сломлен. Удар бумагой оказался сильнее удара клевцом.

— Чего ты хочешь? — глухо спросил он.

— Мне не нужны твои деньги, Ганс. У тебя их нет. Мне не нужна твоя шкура. Она грубая и вся в шрамах. Мне нужен твой меч.

Пауза. Тишина в шатре стала плотной, осязаемой. Слышно было, как трещат угли в жаровне.

— Эццелино не простит тебе поражения, — продолжил Виктор, понизив голос до вкрадчивого шепота искусителя. — Ты потерял авангард. Ты потерял знамя. Если ты вернешься к нему, он снимет с тебя голову. Или посадит на кол. Ты знаешь его нрав. Для него ты — отработанный материал. Мертвец.

Это была правда. Штарк знал это. «Сын Дьявола» не терпел неудачников.

— Но для меня… — Виктор взял со стола кинжал и одним движением разрезал веревки на руках немца. — Для меня ты — ценный актив. Ты знаешь тактику немцев. Ты знаешь их сигналы. Ты умеешь командовать тяжелой конницей. А у меня как раз дефицит опытных офицеров. Мои парни храбрые, но они — крестьяне с пиками. Им нужен командир, который научит их не умирать.

Штарк медленно растер затекшие запястья. Он смотрел на свои руки, потом на кинжал, лежащий на столе. Потом на Виктора.

— Ты предлагаешь мне предать своего сюзерена?

— Я предлагаю тебе сменить работодателя, который хочет тебя убить, на того, кто готов простить тебе долг в двадцать пять тысяч дукатов.

Виктор взял вексель и поднес его к жаровне. Уголок бумаги занялся рыжим пламенем. Огонь пополз вверх, пожирая цифры, печати, подписи. Пожирая кабалу барона.