Смешок сорвался с губ, прежде чем удалось его сдержать. Сан-Бонифачо. Старый лис, который годами сидел в своей норе, пока другие грызли друг другу глотки. Теперь, когда запахло жареным, он решил выбрать сторону.

— Что он хочет?

— Гарантий. Сохранения титулов. И… — Джованни помедлил, — руки одной из благородных девиц Вероны для своего сына.

Рука сжала перила балкона так, что камень крошился под пальцами. Идиоты. Мир рушится, эпохи сменяют друг друга, на пороге стоит армия, способная стереть их в порошок, а они торгуются за титулы и баб.

— Скажи ему… — взгляд устремился на горизонт, где догорали последние лучи солнца. — Скажи ему, что Епископ Вероны гарантирует ему жизнь, если он приведет свои войска под наши знамена до заката завтрашнего дня. Если он опоздает хоть на час — я лично отпою его, когда Эццелино насадит его голову на пику. Никаких торгов. Никаких условий. Либо он с нами, либо он труп.

Джованни поклонился. Ему нравился такой подход. Простота и жестокость — лучший язык для общения с итальянской знатью.

— И еще, Джованни.

— Да, Владыка?

— Подготовь письмо Фридриху. Императору.

— Но… Император болен, говорят, он при смерти, и он отлучен от церкви…

— Именно поэтому. Напиши ему. Напиши, что Епископ Вероны молится за его здоровье. И что Верона остается верна Империи, даже если Рим против.

— Это опасная игра, Владыка. Папа придет в ярость.

Поворот головы, взгляд, от которого писец съежился.

— Папа далеко. А Императорские штандарты все еще имеют вес. И когда Фридрих умрет… — пауза, полная значения, — начнется хаос. А в хаосе, мой друг, лестница наверх становится короче для тех, кто не боится испачкать сапоги в крови.

Джованни исчез, унося приказы. Снова одиночество. Но теперь оно не было пустым. Оно было наполнено гулом готовящегося к войне города. Звон молотов в кузницах не стихал даже ночью. Это билось новое сердце Вероны. Железное сердце.

Внизу, в переулке, мелькнула тень. Шпион? Вряд ли. «Тень» Марко работала чисто. Скорее всего, просто вор или любовник, спешащий на свидание. Жизнь продолжалась. Люди любили, крали, убивали и молились, не подозревая, что их судьбы уже расписаны на пергаментах в канцелярии и на картах в военном совете.

Забавно быть богом. Маленьким, локальным божком в пределах одной городской стены. Но эта роль начинала нравиться. В ней было меньше пафоса, чем в Асгарде, но больше… реальности. Здесь кровь была настоящей, а не мифической субстанцией. Здесь золото весило, а сталь резала.

Рука коснулась груди, там, где под рясой висел простой железный крест. Не символ веры. Символ инструмента. Крест, которым можно проломить череп.

Нужно спуститься в казармы. Проверить людей. Не как Епископ, сияющий золотом, а как командир. Пройтись вдоль рядов, посмотреть в глаза, отпустить пару грубых шуток, от которых солдаты зальются краской, но почувствуют: «Он свой. Он знает, каково это — стоять по колено в грязи, ожидая атаки».

Сбросить мантию. К черту парчу. Под ней — простой кожаный дублет, потертый, но удобный. На пояс — меч. Не церемониальный, а рабочий, с зазубринами на гарде. В таком виде Епископ больше похож на разбойника, но именно такого пастыря сейчас поймет паства.

Лестница вниз. Снова темнота, но теперь это не мистический мрак крипты, а рабочая темнота служебных ходов. Факелы горели ровно. Тени плясали на стенах. Казалось, что они шепчут. Шепчут о грядущей резне. О том, что скоро эти камни снова умоются красным.

Пусть. Мир — это шутка. Жестокая, кровавая, бессмысленная шутка. И единственный способ не сойти с ума от смеха — это смеяться последним. Эццелино хочет танцевать? Мы устроим ему бал. Музыкой будет гром «Гнева Господня», а полом для танцев — горящая земля.

Дверь в оружейную распахнулась от удара ноги. Жар доменных печей ударил в лицо. Запах серы, пота и раскаленного металла. Лучшие духи для мужчины.

— Внимание! — рявкнул кто-то из десятников.

Рабочие и солдаты вздрогнули, оборачиваясь. Увидев фигуру в кожаном дублете и с тяжелым епископским перстнем на пальце, они замерли. В их глазах не было религиозного трепета. Там было уважение к силе. К хищнику, который возглавил стаю.

— Вольно, псы, — голос звучал спокойно, уверенно, перекрывая гул печей. — Не кланяться. Работать. Эццелино не будет ждать, пока вы набьете поклоны. Точите пики. Смазывайте арбалеты. Завтра мы идем не молиться. Завтра мы идем учить «Сына Дьявола» хорошим манерам.

Гул одобрения, смешки, звон металла. Жизнь кипела. И в центре этого котла стоял тот, кто давно должен был умереть, но вместо этого решил переписать сценарий пьесы.

Подошел к точильному камню, взял заготовку для меча. Провел пальцем по лезвию. Остро. Достаточно, чтобы перерубить кость. Достаточно, чтобы выпустить кишки.

— Сделай рукоять длиннее, — брошено кузнецу. — Чтобы можно было работать двумя руками. И баланс смести к острию. Это рубящее оружие, а не игла для вышивания.

Кузнец, огромный детина с бородой, опаленной огнем, кивнул, глядя с восхищением. Он понимал. Он видел, что перед ним не святоша, читающий проповеди о смирении, а воин, знающий цену хорошему удару.

Выход на улицу, в ночную прохладу. Город не спал. Огни факелов на стенах, перекличка часовых. Верона готовилась стать могилой для армии Тирана. И архитектор этого кладбища шел по мостовой, насвистывая пошлую мелодию, услышанную когда-то в таверне на краю мира, за сотни лет до того, как этот город вообще был построен.

Ночь обещала быть долгой. Но рассвет будет наш. Или ничей. Третьего не дано.

Солнце над Вероной стояло в зените, превращая Пьяцца Сан-Дзено в раскаленную сковородку, на которой жарились души и тела. Воздух дрожал, искажая очертания древней базилики, словно реальность плавилась под тяжестью июньского зноя. Но толпа не расходилась. Напротив, людское море бурлило, приливая к ступеням храма, заполняя каждый дюйм свободного пространства, забивая собой узкие улочки, впадающие в площадь. Тысячи голов, тысячи потных, грязных, страждущих тел, слившихся в единый многоголовый организм, жаждущий чуда, хлеба и слова.

Тяжелая парчовая митра давила на виски свинцовым обручем. Золотое шитье епископского облачения, подбитое дорогим, но чертовски жарким шелком, превратилось в персональную печь. Пот струился по спине, скатываясь вдоль позвоночника, щекотал ребра, но лицо оставалось неподвижной, величественной маской, высеченной из мрамора и презрения. Власть требует жертв, и если ценой за абсолютное подчинение города будет лишь мокрая рубаха и пара часов в этой золотой клетке, сделка выгодна.

Взгляд скользнул поверх голов. С высоты специально выстроенного помоста, драпированного алым бархатом, мир казался копошащимся муравейником. Запахи ударяли в нос плотной, почти осязаемой волной: прогорклое масло, немытые тела, гнилые зубы, чеснок, дешевое вино и острый, металлический дух страха, смешанного с надеждой. Этот коктейль был знаком. Он пах одинаково и в Риме при Нероне, и в Иерусалиме при крестоносцах, и здесь, в Вероне, в год от Рождества Христова тысяча двести пятидесятый. Менялись декорации, менялись имена богов и правителей, но запах стада оставался неизменным.

Рука, отягощенная массивным перстнем с рубином, поднялась. Жест был медленным, рассчитанным, театральным. Гул толпы, напоминавший рокот прибоя, начал стихать. Сначала замолчали передние ряды, задавленные величием фигуры в золоте, затем тишина волной прокатилась назад, до самых дальних переулков, где люди висели на окнах и крышах, рискуя свернуть шеи ради одного взгляда на «Спасителя Вероны».

Тишина стала звенящей. В ней слышалось лишь жужжание мух и тяжелое, сиплое дыхание тысяч легких. Момент идеального напряжения. Струна натянута до предела. Пора играть.

— Дети мои! — голос, усиленный акустикой площади и годами тренировок ораторского искусства, раскатился над камнями подобно грому. Это не был старческий дребезжащий тенор предыдущего епископа. Это был рык, обернутый в бархат. Голос, который не просил, а утверждал. — Вы смотрите в небо и ищете там знамений! Вы молите о дожде, чтобы напоить посевы, и о мире, чтобы сохранить свои жалкие жизни!