— Всё кончено? — голос Марко прозвучал хрипло, эхом отражаясь от стен.

Кивок. Слов не требовалось. Дверь распахнулась, впуская в полумрак коридора яркий, режущий глаза свет факелов, расставленных в нефе. Пустой собор выглядел величественно и зловеще. Огромное пространство, призванное подавлять человека, заставлять его чувствовать себя ничтожеством перед ликом вечности. Забавно. Вечность сейчас шагала по мраморному полу, и она хотела жрать.

Желудок скрутило спазмом. Ритуалы сжигают прорву энергии. Нужно мясо. Вино. И срочно.

— Пусть накроют в малой трапезной. И позови Леонардо.

Марко кивнул и растворился в тенях, словно его и не было. Хорошая выучка. Волчья стая превращалась в нечто большее, в отлаженный механизм, где каждая шестеренка знала свое место и время вращения.

Путь до епископских покоев казался бесконечным. Каждый встречный служка, монах или стражник замирал, склонялся в глубоком поклоне, боясь поднять глаза. Страх. Прекрасное, надежное чувство. Любовь переменчива, любовь требует подпитки, а страх — растение неприхотливое, растет на любой почве, стоит лишь однажды показать, на что способна рука, держащая посох.

В малой трапезной уже суетились слуги. Стол ломился. Жареный кабан, истекающий жиром, гора зелени, свежий хлеб, от которого шел пар, и кувшины. Много кувшинов. Золотая тарелка полетела в сторону с грохотом — к черту этикет. Руки вцепились в кусок мяса, отрывая плоть от кости. Горячий жир тек по подбородку, обжигая кожу, но это было приятное чувство. Чувство жизни. Зубы вгрызались в волокна, перемалывая их с первобытной жадностью. Глоток вина — терпкого, густого, почти черного — смыл металлический привкус крови.

Вкусовые рецепторы взрывались восторгом. После мистического холода крипты простая, грубая еда казалась даром богов. Или демонов. Какая разница, кто накрыл стол, если еда хороша?

Дверь скрипнула. На пороге возник Леонардо. Молодой инженер выглядел так, словно не спал неделю. Под глазами залегли темные круги, на пальцах — пятна сажи и ожоги от кислот. Но глаза горели лихорадочным огнем создателя, стоящего на пороге открытия.

— Ваше Преосвященство… — начал он, но жест руки, держащей кубок, прервал его.

— Садись. Ешь. Потом говори.

Инженер не заставил себя упрашивать. Он рухнул на стул, схватил кусок хлеба и сыра. Видно было, что парень забывает о еде, когда погружается в свои чертежи. Полезное качество, но опасное. Мертвый гений бесполезен.

Пока челюсти работали, мозг переключался с животного насыщения на стратегическое планирование. Эццелино да Романо. Тиран, мясник, «Сын Дьявола». Громкие титулы для обычного смертного, возомнившего себя вершителем судеб. Его армия уже на марше. Тысячи закованных в железо идиотов, готовых умирать за чужие амбиции.

Против них — Верона. Город, который еще недавно был выгребной ямой, полной бандитов и чумы. Сейчас это крепость. Но стены — ничто, если за ними стоят трусы.

— Докладывай, — кубок с глухим стуком опустился на столешницу.

Леонардо прожевал, вытер рот рукавом (привычка простолюдина, которую не вытравить никаким золотом) и выложил на стол свиток.

— Новые горны работают, Владыка. Штамповка идет полным ходом. Мы выдаем по сотне нагрудников в неделю. Качество… грубое, но сталь держит удар арбалетного болта с пятидесяти шагов. Я проверял лично.

— Грубое качество меня устраивает. Мне не нужна красота, мне нужно, чтобы мои люди не сдохли от первой шальной стрелы. Что с «сюрпризами»?

Инженер замялся, его взгляд забегал.

— Смесь нестабильна. Сера, уголь и селитра… пропорции капризны. Вчера рвануло в третьей лаборатории. Двое обожжены, один лишился пальцев. Но… — он полез в сумку, висевшую на поясе, и с осторожностью, достойной ювелира, извлек небольшой глиняный горшок, запечатанный воском. Из горлышка торчал пропитанный маслом фитиль.

— Мы назвали это «Гнев Господень». Если поджечь и бросить… разлет осколков и огня на десять шагов. Гром такой, что кони бесятся и сбрасывают всадников.

Пальцы аккуратно взяли горшок. Тяжелый. Теплый на ощупь. Смерть, заключенная в глину. Это не меч, требующий мастерства. Это не лук, требующий силы. Это уравнитель. Оружие, которое позволит вчерашнему крестьянину убить рыцаря, потратившего жизнь на тренировки. Грязно? Безусловно. Эффективно? Абсолютно.

— Сколько?

— Готовых — две сотни. К приходу Эццелино будет пятьсот.

— Мало. Удвой смены. Плати золотом, плати обещаниями рая, мне плевать. Но чтобы к моменту, когда передовые отряды Тирана покажутся на горизонте, у нас было чем их встретить. И повозки. Те, что мы обсуждали.

Леонардо кивнул, его глаза блеснули пониманием.

— «Адские возничие». Всё готово. Мы укрепили борта, начинили их смесью и смолой. Если пустить их с холма в строй пехоты… это будет бойня.

Губы сами собой растянулись в улыбке. Бойня. Музыка для ушей. Война не выигрывается честью. Честь — это сказки для покойников. Война выигрывается хитростью, жестокостью и умением нарушать правила так, чтобы противник даже не понял, в какую игру с ним играют.

— А линзы?

— Стеклодувы из Венеции творят чудеса, когда их семьи… находятся под надежной охраной, — Леонардо криво усмехнулся. Видимо, общение с Марко сказывалось и на нем. — Подзорные трубы готовы. Оптика мутновата, но с колокольни можно разглядеть прыщ на носу у всадника за лигу от города.

— Отлично.

Встать из-за стола было сложнее, чем сесть. Тяжесть съеденного и выпитого приятно давила изнутри, но расслабляться было рано. Нужно показать себя городу. Пастырь должен быть видим. Овцы должны знать, что волк, охраняющий их, не спит.

Балкон епископского дворца выходил на главную площадь. Вечер опускался на Верону, окрашивая черепичные крыши в багрянец. Город дышал. Раньше этот вдох был хриплым, болезненным, отдающим гнилью. Теперь дыхание выровнялось. Запах нечистот сменился запахом дыма, извести и свежего хлеба. Внизу, на площади, маршировали отряды Гвардии. Пики вздымались вверх, как лес молодых деревьев. «Раз-два, раз-два!» — разносился зычный голос сержанта. Муштра. Бесконечная, изматывающая, превращающая сброд в монолит.

Взгляд скользнул дальше, за городские стены, туда, где в дымке заката скрывались дороги. Эццелино идет. Он думает, что идет карать бунтовщиков. Он думает, что встретит сопротивление, которое можно сломить таранным ударом тяжелой кавалерии. Он не знает, что здесь его ждут не рыцари, играющие в благородство. Здесь его ждет капкан.

Ветер трепал полы мантии. Прохлада вечера приятно холодило разгоряченную вином кожу. В голове прояснилось. План вырисовывался четкий, как геометрическая фигура.

Эццелино силен. Его люди — звери. В прямом столкновении в поле Веронская гвардия, при всей своей новой дисциплине, может дрогнуть. Значит, поля не будет. Будет болото. Будет грязь. Будет ночь.

Воспоминание о битве на болотах, где сгинул авангард, всплыло в памяти. Это была лишь репетиция. Прелюдия. Главный концерт еще впереди. Нужно заставить Тирана поверить, что Епископ слаб. Что в городе паника. Что ворота откроются от первого же удара.

Гордыня. Вот главная уязвимость любого завоевателя. Эццелино считает себя бичом Божьим. Что ж, придется показать ему, что бывает, когда бич попадает в руки того, кто умеет бить в ответ.

Мысль метнулась к Ордену. Двенадцать убийц. Паоло уже скачет в Рим, везя письма, полные лести и тонкого яда, зашифрованного между строк. Луиджи направляется в Париж, к Сорбонне, искать знания, которые монахи прячут в запретных секциях библиотек. Томмазо плывет в Акру, чтобы коснуться тайн Востока. Сеть раскинута. Паук сидит в центре, дергая за нити.

Но сейчас главная нить вела на восток, к приближающейся армии.

Стук в дверь прервал размышления. Джованни. Глава канцелярии. Тихий, незаметный человечек с чернильными пятнами на пальцах и душой, черной, как эти чернила.

— Ваше Преосвященство, — голос Джованни был сухим, шелестящим, как перелистываемый пергамент. — Прибыли гонцы от графа ди Сан-Бонифачо. Он предлагает союз против Эццелино.