Но нужна была лояльность. Не только страх.

Вечером, когда солдаты сидели у костров, жуя жесткую кашу, в лагерь въехали телеги.

Запах жареного мяса и вина поплыл над полем.

Виктор стоял у центрального костра. Рядом с ним стояли открытые бочонки.

— Вы работали, — сказал он. — Вы потели. Вы ненавидели меня. Это хорошо. Ненависть дает силы. Но солдат не может питаться ненавистью.

Он кивнул Марко.

Люди капитана начали раздавать еду. Настоящее мясо. Свежий хлеб. И вино — не кислятину, а доброе красное вино из епископских подвалов.

И главное — деньги.

Каждому солдату, прошедшему неделю ада, выдали по пять серебряных монет. Новеньких, полновесных.

Для крестьянина, который за год не видел столько серебра, это было богатство. Для нищего наемника — гарантия, что его не кинут.

— Это аванс, — голос Виктора звучал мягче. — Верона платит тем, кто ее защищает. Вы — моя гвардия. Вы будете одеты лучше, чем купцы. Вы будете сыты. Ваши семьи будут в безопасности. Но взамен я требую одного.

Он обвел взглядом жующих людей.

— Абсолютного подчинения. Когда я говорю «убивай» — вы не спрашиваете «кого?». Вы спрашиваете «сколько?».

Гул одобрения прошел по рядам. Серебро и мясо купили их души, предварительно размягченные палками.

На утро шестого дня случился конфликт. Неизбежный нарыв прорвался.

Виктор приказал копать рвы вокруг лагеря. Это была не просто фортификация, это была часть воспитания. Солдат должен уметь держать лопату так же крепко, как пику.

Тот самый граф Валерио, которого унизили в первый день, снова поднял голову. Он сговорился с группой таких же обиженных дворянчиков. Офицерская палатка.

Виктор вошел внутрь. Там сидело человек десять. Они пили вино и громко обсуждали, что копать землю — удел черни.

— Мы рыцари, — заявил Валерио, вставая. Его рука была на перевязи (ключица заживала, но медленно). — Мы рождены для атаки. Мы не землекопы.

— Ты рожден для того, для чего я тебя приспособлю, Валерио, — Виктор подошел к столу. — Война — это 90 процентов пота и 10 процентов крови. Если ты не умеешь строить лагерь, ты сдохнешь во сне с перерезанным горлом.

— Мы отказываемся, — Валерио бросил вызов. — Мои люди не возьмут лопаты.

Это был бунт.

Виктор вздохнул. Театрально. Устало.

— Я надеялся, что ты поумнел, мальчик.

Движение было смазанным. Трость осталась висеть на ремне. Рука схватила Валерио за волосы и с силой ударила лицом об стол. Дерево треснуло. Нос графа превратился в кашу.

Остальные схватились за мечи.

— Сидеть! — рык был таким страшным, что двое уронили оружие.

В палатку вошли «волки» Марко. С арбалетами, взведенными и направленными в грудь заговорщикам.

Виктор поднял окровавленную голову графа.

— Ты отказался выполнять приказ в военное время. Знаешь, что за это бывает?

— Мой отец… — прохрипел Валерио.

— Твой отец далеко. А смерть здесь.

Виктор вытащил кинжал Валерио из ножен.

— Марко, вывести всех на плац. Построить легион.

Солнце клонилось к закату, заливая поле багрянцем. Две тысячи человек стояли в каре. Тишина была мертвой.

В центре стояла плаха — просто бревно. Рядом — Валерио и двое его самых крикливых дружков. Они стояли на коленях, связанные, избитые.

Виктор ходил перед строем.

— Эти люди, — он указал тростью на приговоренных, — решили, что их кровь голубее вашей. Они решили, что работа — это для «быдла». Они решили, что могут выбирать, какие приказы выполнять.

Он остановился напротив первой шеренги копейщиков.

— В армии нет демократии. Армия — это механизм. Если одна шестеренка решает крутиться в другую сторону, механизм ломается. А сломанные детали…

Он подошел к Валерио.

— … выбрасывают.

Никакого пафоса. Никаких последних слов. Виктор просто кивнул Марко.

Палач (один из огромных наемников) шагнул вперед. Топор взлетел вверх.

Удар. Глухой, влажный звук. Голова графа скатилась в пыль.

Строй ахнул. Единый выдох ужаса. Казнить дворянина? Без суда? Как собаку?

Второй удар. Вторая голова.

Третий удар.

Три тела осели на землю. Кровь впитывалась в сухую глину.

Виктор подошел к трупам. Вытер носок сапога о рубаху мертвого графа.

— Закопать, — бросил он. — В том самом рву, который они отказались рыть. Пусть послужат укреплению лагеря хотя бы так.

Он повернулся к армии.

— С завтрашнего дня мы начинаем учиться убивать по-настоящему. И запомните: единственное звание, которое здесь имеет значение — «живой».

Через неделю на поле стояла не толпа. Там стоял Легион.

Они были одеты в одинаковые черные стеганки с зеленой окантовкой (цвета змеи и земли). На груди — грубая вышивка: чаша и крест. Но крест напоминал меч.

Они двигались как единое целое.

— Стена! — команда Виктора.

Пятьсот пик рухнули вниз, создавая непроходимый лес острий.

— Шаг!

Земля дрогнула под ударом тысячи сапог.

— Шаг!

Это была машина. Безликая, страшная, послушная. Они больше не были крестьянами или бандитами. Они были Веронской Гвардией.

Виктор смотрел на них с холма. Удовлетворение разливалось по венам.

— Неплохо, — пробормотал он. — Для начала.

— Они боятся вас больше, чем дьявола, — заметил Марко, стоявший рядом.

— Страх — это клей, Марко. Он держит мир вместе.

— А что с офицерами? Тех, кого не казнили?

— Они поняли урок. Теперь они копают быстрее всех.

Виктор развернулся к городу. Там, над кузницами, все еще висел дым. Здесь, в поле, стояла пыль, поднятая сапогами. Две стихии — огонь и земля — работали на него.

Осталось добавить воздух (разведку) и воду (флот, пусть и речной).

— Завтра снимаемся, — приказал он. — Лагерь сворачиваем. Легион входит в город.

— Зачем?

— Чтобы горожане увидели. Чтобы поняли, за что они платят налоги. И чтобы Эццелино, чьи шпионы сидят в каждом трактире, обделался от страха, когда ему доложат, что у «попа» появилась армия, которая умеет маршировать в ногу.

Виктор усмехнулся.

— И приготовь мне ванну, Марко. Я весь в пыли. Быть богом войны — грязная работа.

Небо над Вероной прохудилось. Это был не летний грибной дождь, а холодный, нудный поток, который лил уже вторые сутки, превращая мир в серое, хлюпающее месиво. Вода смывала с улиц пыль и сажу, но она не могла смыть грязь, въевшуюся в души людей.

Внутренний двор епископского дворца, обычно ухоженный и тихий, этой ночью напоминал дно колодца. Высокие каменные стены отсекали ветер, но дождь здесь казался еще гуще. Факелы, закрепленные под арками галереи, шипели и плевались искрами, отбрасывая дрожащие, уродливые тени на мокрую брусчатку.

Их было тридцать.

Тридцать человек, отобранных лично Марко. Лучшие из лучших. Ветераны, прошедшие ад наемничьей жизни, молодые волки, жаждущие крови, бывшие гладиаторы с юга. Они стояли под дождем, молчаливые, промокшие до нитки, но не смеющие сдвинуться с места. Вода текла по их лицам, по кожаным курткам, по рукоятям мечей.

Они ждали.

Дверь, ведущая в личные покои епископа, открылась. На пороге появилась фигура.

Никакого золота. Никакой парчи. Только черная рубаха, подпоясанная простым ремнем, черные штаны и мягкие кожаные сапоги. В руках — ничего.

Виктор вышел под дождь. Холодные капли ударили в лицо, приятно остужая кожу. После душных кабинетов, пропахших воском и пергаментом, этот холод был благословением.

Взгляд скользнул по строю. Хороший материал. Крепкий. В глазах — вопрос, смешанный со страхом и ожиданием. Они знали, что их выбрали не для молитвы.

— Вам холодно? — голос прозвучал тихо, но в каменном колодце двора его услышал каждый.

Никто не ответил. Только Марко, стоявший на правом фланге, чуть заметно качнул головой.

— Вам мокро. Вам неуютно. Вы хотите вина и теплую бабу под бок.

Виктор прошелся вдоль строя. Сапоги ступали по лужам бесшумно.