— Мы строим не просто банду, Марко. Мы строим Машину. А машину нужно смазывать и чистить. Верона должна стать самым чистым городом в Италии. Пусть над нами смеются. Пусть называют «чистюлями». Но когда их города вымрут от чумы, мы придем и заберем их золото.

— Вы говорите как пророк, — хмыкнул наемник.

— Я говорю как практик. И еще. Бани.

— Бани? Те, что вы открыли?

— Да. Сделать посещение обязательным для солдат. Два раза в неделю. С мылом. Кто будет вонять — лишать жалования. И стричься коротко. Вши не любят короткие волосы.

Марко вздохнул.

— Солдаты будут ныть. Они привыкли, что настоящий мужчина должен пахнуть козлом и старым сыром.

— Пусть ноют. Главное, чтобы не чесались.

Грохот со стороны кузниц усилился. Это подмастерья начали ломать старые печи. Пыль поднялась столбом. Звук разрушения — самый прекрасный звук для строителя.

Виктор смотрел на дым, поднимающийся к небу. Он менял ландшафт. Он менял химию металла. Теперь он менял биологию города.

Это было сложно. Это требовало контроля каждой мелочи. Но это давало ощущение контроля над хаосом. Мир был энтропией, стремящейся к распаду. Виктор был силой, которая этот распад останавливала.

— И найди мне стеклодувов, — добавил он, уже направляясь к дворцу.

— А им-то зачем? — Марко уже перестал удивляться.

— Для линз. И для пробирок. Мы будем варить не только сталь. Мы будем варить порох.

— Порох? Это та дьявольская соль с Востока?

— Она самая. Дьявол в деталях, Марко. И мы соберем эти детали в одну большую пушку.

Они шли по улице, и люди расступались перед ними. Не из-за мантии, которой не было. А из-за ауры силы, которая исходила от человека в грязном фартуке. Он шел не как священник, а как хозяин, осматривающий свои владения перед ремонтом.

У ворот дворца их встретил Джованни. Секретарь выглядел взволнованным.

— Ваше Преосвященство! Послы из Падуи. Они требуют аудиенции. Говорят, наши патрули нарушили границу.

Виктор остановился. Смахнул сажу с лица. Улыбка — хищная, предвкушающая — коснулась губ.

— Нарушили? Мы просто спрямляли дорогу. Скажи им, что я занят. Я молюсь.

— Молитесь? — Джованни удивился.

— Да. Богу прогресса. Великому и ужасному. Пусть ждут. А пока ждут — пусть посмотрят на дым над кузницами. Пусть понюхают его. Это запах их будущего поражения.

Он вошел во дворец. Впереди была ночь расчетов, схем и планов. Кузница работала. Меха раздувались.

Дракон просыпался, и он был голоден.

В коридоре висело зеркало. Виктор мельком глянул на свое отражение. Лицо в саже, глаза горят холодным огнем.

На «святого» он был похож меньше всего. Скорее на демона-кузнеца.

— Идеально, — прошептал он.

Верона будет сиять. Не золотом, так сталью.

Поле за восточными стенами Вероны раньше служило пастбищем для коз. Теперь оно превратилось в чистилище.

Солнце стояло в зените, превращая глинистую почву в растрескавшуюся корку, от которой поднимался жар, искажающий воздух. Пыль висела плотным облаком, забиваясь в нос, скрипя на зубах, оседая серым налетом на потных лицах двух тысяч человек.

Армия. Громкое слово.

Взгляд с холма, где была разбита ставка командующего, скользил по этому сборищу. Зрелище было жалким. Пестрая толпа. Крестьяне в домотканых рубахах, сжимающие ржавые копья так, будто это мотыги. Разорившиеся дворянчики в дырявых кольчугах, задирающие носы выше шпилей собора. Наемники, привыкшие грабить обозы, но не стоять в строю.

Они галдели, чесались, сидели на траве, играя в кости. Дисциплина отсутствовала как понятие.

— Сброд, — голос Марко звучал глухо из-за шлема. — Из этого мяса не сделать солдат, босс. Они разбегутся при первом же залпе.

— Мясо можно отбить, Марко. И зажарить. Главное — правильный маринад.

Виктор поправил перчатки. На нем не было ни епископской митры, ни даже легкой кольчуги. Только черный дублет и тяжелая трость из железного дерева с набалдашником в виде волчьей головы. Офицерский стек. Инструмент воспитания.

— Труби сбор.

Звук рога разрезал горячий воздух. Протяжный, низкий, требовательный.

Толпа внизу зашевелилась. Нехотя, лениво. Кто-то встал, потягиваясь. Кто-то продолжил лежать.

Это нужно прекращать. Сейчас.

Спуск с холма был быстрым. Марко и десяток верных «волков» (уже прошедших первичную ломку) шли следом, чеканя шаг.

Виктор врезался в толпу, как ледокол.

Первым попался здоровенный детина, сидевший на перевернутом ведре и жравший луковицу. Он даже не подумал встать.

Удар тростью был коротким. Набалдашник врезался в плечо. Хруст ключицы был слышен даже сквозь гул голосов. Детина взвыл, катаясь по земле.

— Встать! — рявкнул Виктор. Голос, усиленный магией (или просто вековым опытом командования), перекрыл шум лагеря. — Стройся, сукины дети!

Эффект неожиданности сработал. Люди повскакивали, хватаясь за оружие. Но они не знали, куда вставать. Они сбились в кучу, толкаясь, ругаясь. Стадо баранов, увидевшее волка.

Виктор вышел в центр образовавшегося круга.

— Вы называете себя солдатами? — он обвел их взглядом, полным холодного презрения. — Я вижу только навоз. Вы воняете страхом и ленью. Если завтра придет Эццелино, он не будет с вами драться. Он просто перережет вас, как свиней в загоне.

Тишина. Кто-то сплюнул.

— А ты кто такой, чтобы нам указывать? — раздался голос из задних рядов. — Поп в кафтане?

Вперед вышел молодой парень. Дворянин. На груди — герб какого-то мелкого рода. Длинные волосы, надменное лицо, рука на эфесе меча.

— Я — граф Валерио да Виченца. И я не нанимался слушать оскорбления от безродного…

Договорить он не успел.

Виктор не стал доставать меч. Он просто шагнул вперед. Трость описала дугу, выбивая меч из руки графа. Удар по пальцам — рукоять звякнула о землю. Второй удар — под колено. Граф рухнул в пыль. Третий удар — концом трости в солнечное сплетение, вышибая воздух.

Виктор поставил сапог на грудь хрипящего аристократа.

— Здесь нет графов, — произнес он тихо, так, чтобы слышали только ближайшие ряды, но эхо разнесло слова дальше. — Здесь нет крестьян. Здесь нет имен. Здесь есть только глина. И я — гончар. Я либо вылеплю из вас что-то полезное, либо разобью в черепки.

Он убрал ногу.

— Встать в строй! Шеренгами по десять! Кто не успеет за время, пока я считаю до ста — останется без ужина. Кто не успеет во второй раз — останется без жалования. В третий — без ушей.

Толпа дрогнула. Угроза голода и боли — универсальный язык. Началась суета, но теперь в ней появилась цель.

Следующие три дня превратились в ад.

Никакого фехтования. Никаких красивых выпадов. Только ходьба.

— Левой! Левой! Раз-два!

Пыль стояла столбом. Две тысячи человек маршировали под палящим солнцем. Вперед. Назад. Разворот.

Виктор лично ходил вдоль рядов. Трость гуляла по спинам тех, кто сбивал шаг.

— Вы не люди! — орал он. — Вы — единый организм! Сороконожка! Если одна нога спотыкается, падает все тело! Держи ритм!

К вечеру люди падали от усталости. Ноги были стерты в кровь. Но в их глазах начало появляться что-то новое. Злость. На него. На солнце. На свою слабость. Эта злость объединяла их лучше, чем любовь к родине.

На четвертый день привезли пики.

Длинные, пятиметровые ясеневые древки с узкими гранеными наконечниками. Новое оружие, выкованное в тех самых реформированных кузницах.

— Это — ваша жизнь, — Виктор взял пику, взвесил в руке. — Меч — оружие героя. Пика — оружие победы. Стена пик непреодолима. Конница разобьется о нее, как волна о скалу.

Началась муштра с пиками.

Тяжелые древки оттягивали руки. Держать строй, когда у тебя в руках пятиметровая жердь, невероятно сложно. Пики путались, стукались.

— Выше! — командовал Виктор. — Первый ряд — упор в землю! Второй ряд — на уровне груди! Третий — над головой! Еж! Стальной еж!

К вечеру пятого дня они смогли пройти сто шагов, не сломав строй и не выколов друг другу глаза. Это был прогресс.